конюшни, а брак охотно продавался в Румынию.
Заводские матки произвели на меня очень хорошее впечатление. Лучшими из них были американские кобылы Винтергрин и Сахара, особенно слабы – орловские. Группа маток собственного производства выглядела недурно – на ней сказалась двадцатилетняя работа талантливого коннозаводчика. Там были сравнительно однотипные кобылы, хорошего роста, удовлетворительного веса, сухие и правильные по экстерьеру. Молодые кобылы были лучше своих матерей. К сожалению, было немало курб, но в то время почти все метисы имели разращение в скакательных суставах и, как следствие, курбы. Если бы к этому составу заводских маток, преимущественно дочерей и внучек Демпсея, Руссо выписал первоклассного американского жеребца, то в дальнейшем завод его занял бы одно из первых мест среди метисных заводов России. Однако он избрал другой путь и стал пользоваться своими производителями. В результате последнее десятилетие жизни этого завода (1907–1917) стало временем упадка: из-за отсутствия классных лошадей завод Руссо превратился в завод местного значения, даже в Одессе его лошади далеко не имели прежнего успеха.
Каковы были причины, которые побудили Руссо остановиться на своих жеребцах, сказать трудно, но можно предположить, что причины эти имели идейный характер. Будучи ярым сторонником метизации и поклонником американского рысака, в которого слепо верил, и имея в своем заводе много американской крови, Руссо, вероятно, решил, что дальнейшего прилития этой крови уже не нужно, что можно работать со своим материалом и попытаться создать рысака первого класса путем закрепления в заводе уже имевшихся задатков. Но увы, и здесь кроется трагедия метизации, никому из метисных коннозаводчиков это не удалось. Чтобы поддержать на должной высоте резвость своих лошадей, они вынуждены были идти по пути постоянной выписки для своих заводов все новых и новых американских производителей. Я совершенно согласен с профессором Богдановым: такое разведение нельзя даже считать настоящим племенным делом, поскольку оно основано на чужой работе.
У меня в памяти четко запечатлелись образы трех лучших кобыл завода Л.А. Руссо. Раздолье – вороная кобыла завода В.Н. Телегина, дочь знаменитого Могучего. Это была крупная кобыла, в то время уже старуха с проваленной спиной, очень костистая, дельная, простоватая и сырая. Она какими-то неведомыми путями попала из Орловской губернии на крайний юг. На выводке выяснилось, как это произошло. Руссо рассказал мне, что когда в Микауцах был известный прилукский охотник И.П. Сенаторский, он, увидев эту кобылу, сейчас же сказал: «Это моя старая знакомая». Все были удивлены, и тогда Сенаторский рассказал следующее. В.Н. Телегин привез в Прилуки своего сына Николая, который поступил там в гимназию и жил в доме Сенаторского. Учение молодого Телегина в гимназии шло плохо, зато Сенаторский делал быстрые успехи в изучении лошадей. Так продолжалось в течение трех месяцев, Сенаторский окончательно разохотился, и было решено просить старика Телегина прислать для езды в Прилуки рысака. Об этом сам Сенаторский написал в Орёл, и В.Н. Телегин прислал сыну двух кобыл – Раздолье и Отраду. На них Сенаторский брал свои первые уроки езды и окончательно пристрастился к лошадям. По словам Сенаторского, Раздолье была резва и очень хороша по себе, с ровной, как по шнуру, спиной. Отрада была хуже и ехала тише. Когда молодой Телегин окончил гимназию, обе кобылы не вернулись в Орёл, а были проданы в Прилуки, причем там от Отрады родилось два жеребенка. Вскоре после этого кобыл перепродали новым владельцам, и они навсегда покинули Прилуки. Спустя много лет Сенаторский узнал Раздолье, которая стала уже заводской маткой у Руссо. В заводе Руссо она дала превосходных детей, а ее сын Дор-Ди-Розбунари оказался лошадью первого класса.
Сахара, выводная американская кобыла серой масти, была очень суха, правильна и красива. Я бы сказал, что она была в типе хороших верховых лошадей юга России, и надо полагать, что в ее породу входили какие-нибудь верховые лошади восточного происхождения. Она оказалась недурной заводской маткой и дала классного Сурулу и других лошадей.
Винтергрин, гнедая, сухая, превосходная кобыла, была не только правильной и беспорочной, но и вполне выставочного характера. Это была, несомненно, лучшая по себе американская кобыла из числа тех, которых я видел. Однако Винтергрин оказалась довольно заурядной заводской маткой и ничего выдающегося не оставила. Впрочем, от нее и якунинского Петушка родилась красавица Прима-Вера с рекордом 2.20. Дети Демпсея и Винтергрин, кругом американские Висул и Вира, имели рекорды 2.21 и 1.44, то есть не имели класса. Висул состоял впоследствии производителем у Руссо. Резвейшей лошадью от Винтергрин была Лунтря, дочь Ливня, с рекордом 2.18,3 в России.
Руссо, которому я искренне высказал мое восхищение блестящим состоянием завода и интересным заводским материалом, остался этим очень доволен и с тех пор смотрел на меня менее предвзято. Он постоянно говорил, что при оценке лошади я всегда справедлив, хотя и остаюсь непримиримым врагом метизации. Интересно, что то же самое впоследствии утверждал и другой знаменитый коннозаводчик-метизатор – Телегин.
После обеда мы с Руссо поехали смотреть его лес, который он сам насадил и очень любил, а также виноградники. Лес содержался превосходно, но был невелик. Виноградники располагались террасами на склоне очень крутой горы. Дорога долго шла вверх, ехали мы на метисе, в легком, выписанном из Америки шарабане. Подъем совершали шагом, но лошадь горячилась. Не прошло и нескольких минут, как лошадь чего-то испугалась, дернула и хотела подхватить. Руссо резко принял ее на вожжи, и в это время у него, на наше несчастье, слетело пенсне. Он попытался его подхватить на лету и в это мгновение спустил вожжи. Перепуганная лошадь понесла. Мы мчались по узкой дороге прямо по отвесной скале, и я совершенно ясно видел, что положение катастрофическое: если бы лошадь свернула немного в сторону, мы неминуемо кубарем покатились бы вниз. Руссо тоже понял опасность положения и крикнул мне: «Выскакивайте!» Почти одновременно мы выскочили из низкого шарабана и, к счастью, не переломали ног, но порядочно испугались, порвали одежду и исцарапались. Для меня падение прошло сравнительно благополучно, но Руссо, который был много старше и тучнее меня, повредил ногу. Лошадь, запутавшись в вожжах, упала, начала биться и покатилась через голову вниз. Нечего и говорить, что лошадь была навсегда изуродована, шарабан вдребезги изломан, а сбруя порвана. В деревне молдаване первые заметили, что на горе случилось несчастье, и с криками бежали к нам. В усадьбе тоже поднялась тревога. Сибов скакал верхом без шапки, за ним неслось несколько конюхов. Тем временем мы с Руссо, придя в себя, обменивались впечатлениями, и Леонид Александрович шутя сказал: «Орловцы обязательно скажут, что Руссо покушался на жизнь Бутовича». Нога у
