воды «Дельта»8, а многие производители продуктов указывают на этикетках, что придерживаются советских рецептов и стандартов. Таким образом, советская материальная культура, будь то антиквариат или копии, проникает в современную повседневную жизнь.
При этом академическая сфера существенно отстает от коммерческого сектора в изучении советской материальности. Очевидно, что после лингвистического9, антропологического10 и визуального11 поворотов должен был произойти и материальный поворот. Активное использование материальных источников могло бы открыть новые возможности для исследователей и позволить по-новому интерпретировать известные сюжеты прошлого. Как отмечает антрополог Сергей Ушакин, акцент на материальности (если не физиологичности) окружающего мира стал реакцией на лингвистический поворот 1980–1990‑х годов, который видел мир исключительно через призму дискурсивных решеток, нарративных стратегий и текстуальных практик. Интерес к материальности стал естественным шагом в этом общем процессе деконтекстуализации социального: интерес к физическому не является эквивалентом интереса к «материальной культуре», которая традиционно воспринимает мир предметов как дополнение к миру символов. Цель анализа материальности заключается в избавлении от объективации объектов, возвращении им их «вещности» и превращении их из пустых оболочек для смыслов в «материю фактов»12. Однако, в отличие от других поворотов, включение материальности не стало академическим мейнстримом для российской исторической науки. Историки действительно привыкли работать с различными текстами, такими как официальные документы или эго-документы. Это видно, например, по курсам источниковедения на исторических факультетах. В учебниках можно найти описание методов анализа летописей, законодательных актов, материалов СМИ и т. д., однако никто не обучает историков работе с материальными объектами современных обществ. Но ситуация меняется, и в учебнике РГГУ13 за 2023 год в главе шестой, посвященной современной истории, наряду с художественной литературой, фотодокументами, источниками личного происхождения рассматриваются и вещественные источники.
Нельзя сказать, что тема советской материальности плохо изучена. Наиболее проработанные вопросы в этой области касаются истории советской архитектуры14 и моды15, поскольку они напрямую связаны с созданием материальных объектов. Однако другие аспекты советской материальности изучены не так хорошо. Стоит отметить, что в последнее время дискуссия по этой теме становится все более актуальной; вышло несколько сборников статей о советской материальности. В 2023 году был опубликован специальный выпуск журнала Connexe: Exploring Post-Communist Spaces16, посвященный взаимосвязи гендера и материальности в Центральной и Восточной Европе XX века, а в 2024 году вышел сборник статей под редакцией Джулии Де Шеппер, Энтони Калашникова и Федерико Росси «Time and Material Culture. Rethinking Soviet Temporalities»17. В 2020 году важная книга Алексея Голубева «Вещная жизнь: материальность позднего социализма» была опубликована на английском языке и оперативно переведена на русский через два года. Алексей Голубев не только рассматривает отдельные позднесоветские объекты, такие как пластмассовые модели, подъезды, телевизоры, качели и т. д., но и ставит вопрос об осмыслении материи как социальной категории. В своей книге он анализирует прочные, но неуловимые связи между советской материальностью и личностью, а также то, как вещи позднесоциалистической эпохи отражали различные социальные представления о времени и пространстве. Голубев исследует материальные объекты, которые влияли на отношение советских людей к историческому процессу и социальному пространству. Он отмечает, что материальный мир позднего социализма сопротивлялся попыткам властей рационально преобразовать его и советские люди испытывали страх перед скоплениями тел и материальных объектов, способных влиять на общество, но при этом советская материальность была тесно связана с властными структурами.
Концепция эстетического материализма, предложенная Сергеем Ушакиным18, является важным теоретическим подходом к позднему социализму. Этот подход представляет собой попытку использовать эстетику для формирования социально значимых потребностей. Вещизм рассматривался как инструмент воспитания и корректировки индивидуальных потребностей, а техническая эстетика и прикладное искусство применялись для создания рациональной материальной среды. Интерес к материальной культуре в позднем социализме был связан с продолжением дебатов о вещах 1920‑х годов и стал результатом более широкого поворота к эстетике во второй половине 1950‑х годов. Журнал «Декоративное искусство СССР» стал первым советским изданием, посвященным материальной культуре, и публиковал статьи о дизайне, эстетике и предметном мире. Поворот к эстетике в позднем социализме был обусловлен изменением идеологического климата и ростом интереса к материальным ценностям, подчеркивал воспитательную роль вещей и их влияние на формирование потребностей. Эстетический материализм способствовал формированию нового взгляда на предметный мир и его роль в повседневной жизни, оказав влияние на позднесоветские дискуссии о красоте и полезности бытовых вещей. Современные исследования рассматривают эстетический материализм как часть общеевропейского движения к модернизации повседневной жизни через модернизацию материальной культуры, интерпретируя его как «реориентационную практику», которая изменяет привычки людей через материалы.
Этот сборник статей является результатом вышеупомянутой конференции «Сделано в СССР: материализация нового мира». Вдохновением к ней послужили совместный проект Британского музея и радио BBC 4 «История мира в 100 объектах»19 и цифровая выставка «История Советской Центральной Азии в 100 объектах»20. Так как 2022 год был посвящен 100-летию образования СССР, изначально планировалось рассказать о ста объектах, отражающих историю Советского Союза. Когда я поделился своими планами в социальных сетях, несколько коллег откликнулись на мое предложение, и в итоге мы сформировали команду, отвечавшую за разработку концепции для конференции. Благодаря поддержке и участию Михаила Тимофеева, Сергея Ушакина, Алексея Голубева, Елены Кочетковой и Галины Орловой нам удалось составить разнообразную программу и провести несколько дней в продуктивной академической дискуссии. Затем мы решили подготовить эту книгу. К сожалению, по разным причинам не все участники смогли предоставить для нее свои тексты, но в итоге получилось собрать интересные материалы.
Этот сборник не ставит точку и не закрывает тему; наоборот, он приглашает продолжить разговор о дальнейшем анализе материального для лучшего понимания советского проекта.
Раздел 1. Материальность техники
Глава 1
Материал времени1
Алексей Голубев
В моем педагогическом арсенале как преподавателя истории есть известный, но не устаревающий прием. Время от времени я приношу на занятия старые вещи. Иногда это советский латунный подстаканник 1960‑х годов, посвященный началу космической эры, на котором выгравировано стилизованное изображение первого искусственного спутника Земли. В других случаях это банкнота немецкого Рейхсбанка 1923 года выпуска номиналом 5 миллионов марок, но представляющая собой очень дешевую одностороннюю печать, пережиток гиперинфляции ранних лет Веймарской республики. Бывает, что я приношу пионерский галстук и показываю, как правильно его завязывать. Я также регулярно беру своих студентов на экскурсии в библиотеку Хирша Музея изобразительных искусств Хьюстона (MFAH), где они знакомятся с советскими пропагандистскими материалами 1930–1940‑х годов*.
Все эти вещи – советские подстаканники, пионерский галстук, пропагандистские листовки и банкноты Веймарской республики – представлены в интернете в гораздо более широком ассортименте, чем то, что есть у меня или в коллекциях MFAH. Однако проецирование их оцифрованных изображений на экран в аудитории даже близко не сравнится с тем, как стимулирует работу исторического воображения у моих студентов их физическое присутствие. Слова и цифровые изображения, легко воспроизводимые в любом необходимом количестве, не обладают уровнем подлинности, присущим материальному объекту, за что отвечает в первую очередь «его уникальное бытие в том месте, в котором он находится. На этой уникальности и ни на чем ином держалась история, в которую [он вовлекается] в своем бытовании»2. Другими словами, из‑за своей воспроизводимости и эфемерности звуки и изображения не могут достичь аутентичного статуса материальных объектов – статуса, которым они обладают как безмолвные свидетели прошлого.
Излишне говорить, что аутентичность не присуща объектам, а скорее провоцируется ими, поскольку она
