легло письмо: «Уважаемый м-р Президент! Я передал сегодня государственному секретарю прошение о своей отставке… Я был одним из миллионов, который полностью и беспрекословно доверял Вашему руководству… Но наше правительство согласилось в данное время подвергнуть страдающие народы Земли новым притеснениям, зависимости и раздробленности, ведя человечество к новому веку войн…», – документ был подписан ближайшим доверенным лицом президента У. Буллитом.
«Экономические статьи договора были злобны и глупы до такой степени, что становились явно бессмысленными», восклицал Черчилль, «нелепые идеи относительно германских платежей… никогда не будут приведены в исполнение»436. Кейнс назвал Версальский договор Карфагенским миром, сеющим зло и разложение всей цивилизованной жизни Европы, обращающим немцев в рабство на целое поколение. «Некоторые проповедуют это во имя справедливости. В Великих событиях человеческой истории, – отвечал на это Кейнс, – в раскручивании сложные судьбы народов справедливость не так проста»437.
Глава правительства Германии Ф. Шейдеман отказался подписать Версальский договор. На заседании правительства, где решался вопрос, он заявил: «какой честный человек, не говорю – какой немец, но какой честный, верный своему слову человек может пойти на эти условия? Какая рука не дрогнет, надевая на себя и на нас эти оковы? Я убежден, что политическое будущее принадлежит только тем, кто на эти требования скажет прямо: нет! Допускаю, что государство в конце концов должно будет уступить силе и сказать: да! Но одно я должен заверить: я не буду в числе тех, кто это сделает. Я считаю, что мы должны совершенно прямо и честно сказать Антанте: то, чего вы от нас требуете, невыполнимо. Если вы не хотите нам верить, приходите в Берлин и взгляните сами. Не требуйте от нас, чтобы мы стали палачами своего собственного народа»438.
В своем обращении к мирной конференции 13 мая 1919 г. министр иностранных дел Германии У. Брокдорф-Ранцау указывал, что в случае подписания Версальского договора «огромная часть промышленности Германии будет обречена на разрушение… Таким образом, в скором времени Германия не сможет обеспечить хлебом и работой миллионы жителей, которым мешают заниматься судоходством и торговлей. Они могли бы эмигрировать, но на практике это невозможно, поскольку многие страны, и самые важные страны, будут противиться иммиграции из Германии. Претворение в жизнь условий мира логически приведет к потере нескольких миллионов жизней в Германии… Те, кто подписывает этого Договор, подписывают смертный приговор многим миллионам немецких мужчин, женщин и детей»439.
Договор, подтверждал президент Эберт, «невыносим и его невозможно выполнить»440. В июне Брокдорф-Ранцау ведший переговоры в Версале от лица Германии, Эберт и Шейдеман в знак протеста против договора подали в отставку. Но союзники были непоколебимы, Германии был предъявлен пятидневный ультиматум, коим предписывалось принять условия договора под угрозой военного вторжения441.
В существующих условиях, отмечал Ллойд-Джордж, необходимое давление на Германию можно было оказать и без вторжения, просто «прекратив снабжение ее продовольствием»442. Немцам, по словам Нитти, «ничего не оставалось делать, как подписать мир; голод, истощение, угроза революции не давали возможности поступить иначе…»443. Подписывая договор, М. Эрцбергер пояснял, что в противном случае, при реализации угроз союзников, в Германии «начнется кровавая гражданская война. Германское государство распадется…, Германия исчезнет с политической карты, а на ее месте возникнет масса маленьких государств», с которыми и будет заключен мир, и «этот мир будет еще хуже, чем настоящий»444.
«Свершилось невероятное, – комментировал подписание Версальского договора председатель Национального собрания в Веймаре, – Неприятель предъявляет нам договор, превосходящий самые пессимистические предсказания. Он означает уничтожение германского народа. Непостижимо, чтобы человек, обещавший всему свету справедливый мир, на котором сможет быть основано сообщество государств, мог содействовать составлению проекта, продиктованного ненавистью»445. «Цель, которую теперь преследует Антанта, состоит не только в том, чтобы на целые десятилетия ослабить противника, – восклицал Людендорф, – но чтобы стереть с лица земли государство и поработить целые народы; такие цели воюющие стороны ставили себе лишь в древности»446.
Справедливости ради, Версальский договор необходимо сравнить с целями самого Э. Людендорфа и Германии. Они их продемонстрировали еще в начале 1918 г. в Брест-Литовском договоре с Советской Россией. Навязанный, под угрозой немецких штыков, этот договор вел к полному экономическому порабощению и фактически цивилизационному уничтожению России. В экономическом плане, Брест-Литовский договор отбрасывал Россию в средневековье, не оставляя ей ни одного шанса на возрождение.
Грабительские условия Брест-Литовского договора вызвали шок у союзников. Экс-министр иностранных дел Великобритании Э. Грей отмечал, что германский мир привел его в депрессию и, что он не видит, «как быть в мире с людьми правящими Германией». Его наследник на посту министра А. Бальфур в январе 1918 г., повторял – война ужасна, но она «ничто по сравнению с германским миром»447.
В случае победы над западными союзниками Германия, по словам Г. Ремпела, собиралась содрать с них в четыре раза больше, чем они впоследствии определили ей в качестве репараций. В цивилизаторском плане, по мнению А. Тойнби, Германия «низвела бы Запад до состояния хаоса «вооруженного грабежа, неизвестного нам со времен «столетней войны» и подвигов Карла Лысого; она смела бы начисто работу четырех столетий, уничтожила бы не только «национальное самоуправление», введенное английской и французской революциями»448.
Версальский договор ничем не отличался от того грабительского, бандитского Брест-Литовского мира, который Германия навязала России. «Версальский мир доказал даже глупцам и слепцам, даже массе близоруких людей, – отмечал этот факт В. Ленин, – что Антанта была и осталась таким же кровавым и грязным империалистским хищником, как и Германия»449.
«Если мы становимся на позиции, что как минимум в течение поколения Германии нельзя желать и малейшего процветания, – писал Кейнс в 1919 г., – что все наши бывшие союзники – ангелы света, а бывшие враги – немцы, австрийцы, венгры – дети дьявола, что год за годом Германия должна нищать, ее дети голодать и болеть, и что она должна быть окружена врагами… Боже упаси, если такие взгляды наций на их отношения друг с другом могут быть приняты в демократиях Западной Европы и профинансированы Соединенными Штатами. Если мы сознательно стремимся к обнищанию центральной Европы, осмелюсь предположить, что расплата не заставит себя долго ждать»450.
Именно «Версаль» превратил немецкий национализм в германский нацизм: «Немецкий народ должен полагаться лишь на свои собственные силы, а не на чью-либо помощь. Когда во всех слоях нашего народа снова пробудится национальное самосознание, тогда начнется возрождение, – указывал на истоки этого превращения указывало послание Вильгельма II, – Все классы населения, хотя бы их пути в других областях государственной жизни и расходились, в национальном чувстве должны быть едиными…, все немцы снова обретут…
