мог обойти римлян. Второе — на соединение с германцами, воевавшими на севере Галлии. Это было еще менее желательно. Правда, в случае продвижения неприятеля на юг под ударом оказывались города провинции, в лояльности которых полной уверенности не было[189]. Но это стоило того, чтобы избежать обоих указанных вариантов.
«Когда наконец варвары миновали лагерь, Марий поднялся и не спеша последовал за ними, всякий раз останавливаясь поблизости от них в недоступных местах и воздвигая укрепления, чтобы ночевать в безопасности» (Plut. Mar. 18. 4). Подробности этого марша неизвестны. Пройти пришлось примерно 200 км, пока наконец Марий не счел, что местность благоприятствует сражению. Это были окрестности городка (castellum) Аквы Секстиевы, названного так из-за находившихся там горячих источников и по имени основателя — проконсула Г. Секстия Кальвина. Варвары расположились на равнине к северу от реки Арк, притока Изара, примерно в 2 км от Акв. Рядом занял позицию и Марий, предусмотрительно овладевший холмом к югу от реки. Тем самым неприятель лишался возможности беспрепятственно продвигаться на восток, в сторону Альп[190].
Дальнейшие события античные авторы связывают с нехваткой воды в том месте, где Марий разбил лагерь. Это связывают то с желанием консула подзадорить воинов для битвы[191], то с ошибкой межевщиков (metatores)[192]. Плутарх уверяет, будто многие из солдат «стали возмущаться и кричать, что хотят пить, Марий, указав рукой на реку[193], протекавшую возле вражеского вала, сказал: «Вот вам питье, за которое придется платить кровью». «Так почему же ты не ведешь нас на них, пока кровь в наших жилах еще не высохла?» — спросили воины. «Сперва нужно укрепить лагерь», — спокойно отвечал Марий». Воины с неохотой подчинились. Но рабы из прислуги помчались к реке, прихватив помимо сосудов и оружие. Здесь у них началась стычка с амбронами — людьми из галльского племени, союзного кимврам и тевтонам, участвовавшего в битве при Араузионе и насчитывавшего, если верить Плутарху, более 30 000 человек. Многие из них купались или завтракали. Когда воины услышали крики сражающихся, они испугались за рабов, многие из которых принадлежали им. Первыми в бой ввязались лигуры из вспомогательных отрядов, им на помощь подошли римляне, и в итоге амброны были разбиты. Победители преследовали неприятеля «до самых лагерей и повозок, убивая бегущих. Но тут появились женщины, вооруженные топорами и мечами: со страшным криком напали они и на беглецов, и на преследователей, одних встречая как предателей, других — как врагов. […] Они голыми руками вырывали у римлян щиты и хватались за мечи, не чувствуя порезов и ран, и только смерть смиряла их отвагу. Так описывают эту битву у реки, происшедшую скорее по воле случая, чем по замыслу полководца» (Plut. Mar. 18–19; Oros. V. 16. 10).
Весь этот рассказ повергает в изумление. Неужели Марий, такой опытный военачальник, выбрал столь неудачное место для лагеря? Почему его воины, весьма дисциплинированные прежде, стали столь непочтительно разговаривать с ним, а потом самовольно бросились на врага?
Произошло, видимо, следующее. Место для лагеря Марий, разумеется, выбрал правильно[194], но солдаты могли думать иначе. Правда, их разговор с консулом Плутарх явно «подкорректировал» для драматизации изложения. Стычка из-за воды, конечно, не придумана, однако она не производит впечатления крупной битвы, каковой являлось сражение с амбронами[195]. Похоже, Плутарх изобразил лишь один из его эпизодов. Впрочем, и здесь он явно слукавил, не упомянув о приказах Мария или кого-то из других командиров — вряд ли без их позволения воины прекратили бы возведение лагеря и бросились в бой. К слову сказать, примерно ту же картину мы видим и в описании битвы Суллы с Марием Младшим при Сакрипорте: воины Суллы, атакованные Марием, перестали возводить лагерь, в гневе устремились на врага и разгромили его (Plut. Sulla. 28. 12). В чем же роль полководца? Очевидно, в его удаче, félicitas, которой так любил похваляться Сулла и которая была в глазах римлян важнейшим качеством полководца (см. Cic. De imp. Pomp. 28). В нашем случае можно добавить и еще кое-что: именно Марий так подготовил солдат и поднял их боевой дух, о чем сам же Плутарх и пишет, что для победы достаточно было разрешить им ударить по врагу. Обо всем этом, видимо, и говорилось в том рассказе, который лег в основу его собственного. А как шла вся битва — этого теперь уже не узнать, но уж вряд ли не по замыслу (γνώμη) полководца.
Плутарх весьма драматически описывает ночь после битвы — сон не шел к римлянам, боявшимся нападения врага, и даже сам Марий пребывал в смятении, поскольку «лагерь не был защищен ни валом, ни частоколом, а внизу оставалось несчетное множество непобедимых варваров», наполнявших округу воплями и угрозами. Правда, они не напали ни в ту ночь, ни на следующий день (Plut. Mar. 20. 1–4).
То, что варвары оглашали окрестности криками и угрозами, вполне естественно. А вот в то, что римляне не достроили лагерь[196] и поэтому пребывали в смятении, поверить трудно. Вероятно, перед нами догадка Плутарха: когда же римлянам было строить, если днем они сражались? Но очевидно, что в битве участвовали не все, остальные же продолжали возводить лагерь. Может быть, страх вызвал непредвиденный подход крупных сил тевтонов[197]? Однако вряд ли Марий и его воины были столь не искушены в военном деле, что ожидали ночной атаки со стороны врага, едва закончившего долгий марш, да еще по склонам холма (особенно если лагерь все-таки был достроен). И если римляне почему и не спали (тоже вряд ли все), то из-за криков врагов и из-за пережитого в бою волнения.
В преддверии неизбежного сражения Марий приказал своему легату Марку Клавдию Марцеллу с 3000 легионеров[198] занять близлежащий лесистый холм; враги этого сделать не догадались. На третий или четвертый день после боя с амбронами консул с рассветом выстроил перед лагерем воинов, хорошо выспавшихся и позавтракавших. Плутарх пишет, будто тевтоны и их союзники не стали ждать, пока римляне спустятся, и бросились вверх по холму. Однако тут же он сообщает, что Марий приказал воинам просто отражать натиск врага, пока он не ослабеет из-за необходимости взбираться на холм (Plut. Mar. 20. 5–9). Иначе говоря, он и не собирался спускаться. На равнину консул отправил лишь конницу[199], но, видимо, на значительном удалении, коль скоро она не подверглась атаке неприятеля.
Дальнейшее нетрудно предугадать: хорошо обученные и экипированные, уверенные в себе римские воины успешно отражали натиск варваров[200],
