и Белосток [438]. Из значимых православных мест была обозначена лишь Феофилова пустынь в Санкт-Петербургской губернии [439]. Если до границы Царства Польского из типов поселений в «Маршруте» выделялись лишь города, а разделения между селами и деревнями не обозначались в принципе, то при описании проезда кортежа через польские земли в материалах появляется сразу несколько обозначений – с. (село), д. (деревня) и м. (местечко) [440]. Иными словами, территории условных «внутренних губерний» представлялись российской власти в значительной мере гомогенным пространством, разделенным только по линии городская/сельская местность. Земли же Царства Польского, напротив, оказывались территорией многообразия, прежде всего этнического. Документы поездки в Варшаву 1829 г. подробно фиксируют территорию компактного проживания еврейского населения, отметив проезд кортежа через 14 местечек Царства Польского [441].
Путешествие по маршруту Петербург – Варшава было выстроено по принципу, аналогичному коронационным императорским поездкам из Северной столицы в Москву. Для последних всегда имел значение город, маркировавший середину пути (Тверь), и место непосредственно перед древней столицей (Петровский путевой дворец на подъезде к Москве). В случае с поездкой 1829 г. в качестве отметки середины пути при движении в Варшаву был выбран Динабург, в котором император провел некоторое время, а местом остановки императорского кортежа перед въездом в Варшаву стала Яблонна [442].
Согласно «Открытому предписанию», данному всем почтовым и станционным смотрителям от Санкт-Петербурга до границы Царства Польского, кортеж был разделен на три «отделения». Император и великий князь Михаил Павлович, а также Бенкендорф и Адлерберг следовали в первом из них без остановок на ночлег вплоть до Динабурга. Второе, судя по числу лошадей – самое крупное отделение, отправлялось из столицы империи вместе с первым, но следовало «с ночлегами до Ковно [443]». В нем ехали императрица и наследник, которых сопровождал министр императорского двора П. М. Волконский. С ними находились лейб-медик и камер-фрейлины. Отделение за номером 3, в составе которого значились граф Г. К. Моден, фрейлины и малолетние соученики наследника Паткуль и Виельгорский, а также перевозился гардероб и многочисленная поклажа, выехало из Царского Села на день позже и повторяло маршрут второго отделения [444]. В Динабурге император смог отдохнуть и дождаться приезда императрицы и наследника.
Движение императорского кортежа внешне было вполне традиционным – утомительная дорога с частыми остановками, смотры полков, посещения церквей, «инспекции» государственных учреждений, встречи с офицерами, священнослужителями, чиновниками и просителями. Так, в Вильно Николай I посетил православный собор, университет и госпиталь, смотрел на проход одного из батальонов Литовского корпуса. Вечером в городе была устроена иллюминация [445]. Подходившая к концу, но еще не завершенная Русско-турецкая война 1828–1829 гг. также требовала внимания: в поездке Николай I читал рапорты от адмирала А. С. Грейга о действиях военной эскадры в Черном море, рассматривал списки отличившихся, вел переписку о выделении денег на содержание прибывающих в Одессу большими партиями румынских переселенцев [446].
Монарх, как ему и полагалось, подмечал то там, то тут неустройство или нерадение. При проезде через Динабург Николай I был недоволен переправой и потребовал перестроить ее, а также обновить верстовые столбы, «на которых номера прибиты не на своих местах или номеров вовсе нет» [447]. В другой раз, по сообщению графа А. Х. Бенкендорфа, «Государь Император изволил заметить, что многие офицеры уволенные от службы с мундиром и проживающие в разных городах носят оный с теми переменами в форме, каковые воспоследовали после их увольнения». Монарх распорядился «передать господам губернаторам иметь засим нужное наблюдение и объявить помянутым офицерам, что кто желает носить мундир, то точно соблюдали бы форму, какая существовала при получении ими отставки» [448].
Во время путешествия императору подавались многочисленные прошения о решениях дел и оказании финансового вспомоществования [449]. В Вильно, например, к государю обратилась польская «помещица», просившая за брата, Иосифа Тыра, вовлеченного «другими и собственным легкомыслием» в деятельность тайных обществ и сосланного в Нерчинск [450]. Император, приняв прошение, обратился за разъяснениями относительно этого дела к великому князю Константину [451]. Вероятно, в результате схожего прошения Николай I дозволил помещику Юшневскому, находившемуся под секретным надзором полиции, приехать в Москву на один год для решения своих финансовых дел [452]. В Белостоке же случился форменный скандал – «некий Терентий Соловьев… осмелился… во время разъезда в нетрезвом и неприличном виде предстать перед Его Императорским Величеством». Соловьев, намеревавшийся «испросить пособие», был взят под арест [453].
Самым заметным просителем, однако, оказался смоленский гражданский губернатор Н. И. Хмельницкий, который, указав, что губерния так и не оправилась от разорения войны 1812 г., просил у императора помощи [454]. Император на просьбу откликнулся – уже в следующем году были сокращены повинности местных жителей, а на восстановление Смоленского края выдана колоссальная по местным меркам, но, конечно, несопоставимая с вливаниями в Польшу [455] ссуда в 1 млн руб. [456] Однако это были заботы мимоходом: разоренные победители войны 1812 г. вызывали у императора сочувствие [457], но заниматься смолянами предметно монарху было некогда – на повестке дня значилось очередное решение польского вопроса, ответом на который было предъявление прощения тем, кто разорял Смоленск и Москву менее чем за два десятилетия до описываемых событий.
На всем пути вплоть до остановки в Яблонне также продолжалась выдача подарков и единовременных сумм разным лицам [458]. Всего в поездке от Петербурга до Варшавы было израсходовано более 20 тыс. руб., из которых бòльшая часть ушла на выдачу прогонных денег и «за обеды и завтраки домов, где государь изволил останавливаться», а кроме того, на расходы по разъездам эстафет и караулов. 2 тыс. руб. составляли «дачи» ямщикам «на водку и путевые издержки», 495 руб. было роздано бедным [459]. Отдельную статью расходов представляли выплаты просителям или отличившимся при проезде императора. Например, генерал-майор Панкратьев был пожалован деньгами и продлением земельной аренды [460], а флигель-адъютанту Корсакову были подарены 100 червонных [461]. Император также наградил деньгами «бывших у развода нижних чинов Литовского пехотного полка», которые понравились ему во время пребывания в Вильно [462]. В поездку был взят значительный «запас» орденов и драгоценностей: во время «вояжа» «перстни с драгоценными каменьями, фермуары и серьги а также золотые и серебряные медали» раздавались регулярно [463].
Вместе с тем по мере приближения к Польше Николай заметно ограничивал коммуникацию с народом, являвшуюся непременной частью монарших передвижений такого рода. Так, из Вильно последовало предписание о высочайшей воле: «Государю императору не угодно чтобы господа уездные предводители и маршалы встречали Его Величество и провожали по своим уездам» [464]. Усталость и необходимость поддерживать определенную скорость движения кортежа вполне
