в лагерь его воины, а что — Мария. В отношении боевых значков вопрос обстоит несколько сложнее — их, несомненно, учитывали, и Катул наверняка мог доказать свою правоту, что называется, документально. По крайней мере, ему не было смысла выдумывать, ибо ложь могла быстро выйти наружу. Но и это не должно вводить в заблуждение. Когда воины Мария нанесли удар по кимврам с тыла и исход битвы стал ясен, они атаковали лагерь врага. (Как мы видели, сражение за него было отнюдь не легким — если так отчаянно оборонялись женщины, что же сказать о мужчинах?) Трофеи же, находившиеся на поле боя, достались солдатам Катула[247]. Боевые значки германцы несли либо впереди, либо в глубине строя. Туда легионеры Мария просто не стали прорубаться за отсутствием необходимости, потому-то им и досталось так мало германских штандартов. Но их славы это, естественно, не умаляет.
Итак, жестокая война закончилась или была близка к завершению — истребление остатков германского войска, которое наверняка имело место, античные авторы не описывают. Вряд ли кто-то вспоминал о том, что в 113 г. римляне сами затеяли эту войну. На несколько лет она сплотила италийцев вокруг Рима, они сыграли важнейшую роль в победе. Марий, прекрасно понимая это, не поскупился на награды: он даровал права римского гражданства ни много ни мало двум когортам жителей Камерина! Впоследствии его обвиняли за такую щедрость в нарушении закона, но полководец будто бы ответил: «Грохот оружия заглушал голос закона»[248]. Это была самая щедрая раздача римского гражданства, которую до той поры знала римская история.
Рим ликовал. Уверяли, будто весть о победе принесли сами боги: «В тот же день, — рассказывает Луций Флор, — когда произошла битва, видели перед храмом Поллукса и Кастора юношей, вручавших победные послания претору, а в театре много раз слышался голос: «Да славится победа над кимврами!»» (III. 3. 20. Здесь и далее пер. А. И. Немировского). Иными словами, весть о разгроме германцев принесли сами Диоскуры. Согласно легенде, в свое время они же сообщили и о победе над македонским царем Персеем при Пидне — опять-таки в тот самый день, когда она была одержана (Flor. II. 12. 14–15).
По словам Плутарха, римляне требовали, чтобы Марий один справил оба триумфа — и над тевтонами, и над кимврами. Но он благоразумно предпочел ограничиться одним (Liv. Per. 68) и отпраздновал его «вместе с Катулом, потому что хотел и в счастии казаться умеренным, а быть может, и потому, что опасался, как бы воины, стоявшие в боевой готовности, не помешали ему справить триумф, если он лишит Катула этой чести» (Mar. 27. 9-10; см. также: Cic. Tusc. V. 56). Подразумеваются, надо полагать, воины последнего.
Здесь Плутарх, вероятно, повторяет мемуары Суллы[249] — Марий хотел лишь казаться умеренным, а не быть им, может, и вовсе боялся солдат Катула. Но как ни объяснять действия арпината, он все равно проявил великодушие к бывшему коллеге[250]. Очевидно, он считал его своим союзником — свои претензии на лавры главного героя верцелльской баталии Катул заявит позднее. Да и, в конце концов, во время победного торжества вся слава и восторг народа все равно, без сомнения, достались Марию, а Катул выглядел лишь его бледной тенью. Произошло это, вероятно, в сентябре 101 г.[251]
Народ почитал Мария как бога. Даже те, кто прежде не любил арпината, признавали его спасителем отечества (Liv. Per. 68)[252]. Мария называли третьим основателем Рима — после Ромула и Фурия Камилла. За трапезой ему посвящали начатки яств и совершали возлияния наравне с богами (Plut. Mar. 27. 9; Val. Max. VIII. 15. 7)[253]. Сам полководец теперь иногда пил вино из чаши-канфара, будто бы подражая Либеру-Вакху и сравнивая при этом свои победы с победами Либера в Азии (Plin. NH. XXXIII. 150; Val. Max. III. 6. 6). Отмечают, что столь откровенное стремление римского политика сблизить себя с божеством встречается в источниках впервые[254], впрочем, отнюдь не очевидно, что Марий действительно сравнивал себя с Вакхом. Легко представить себе такую ситуацию: кому-то пришла в голову параллель с Вакхом, когда арпинат пил из канфара, он поделился с кем-то этой мыслью, дальше же она, обрастая «подробностями», попала в антимарианские сочинения, а современные ученые восприняли подобные «построения» как бесспорный факт.
Чтобы увековечить свои подвиги, Марий на средства от добычи воздвиг памятники (tropaea) в честь них[255]. Судя по всему, они стояли на Капитолии[256], являя собой позолоченные статуи божеств победы с трофеями в честь побед над кимврами и тевтонами, а также статую самого Мария (неясно, было это изображение его самого или просто абстрактного римского полководца, но кто под ним подразумевался, все, естественно, понимали). Кроме того, на средства от добычи (manubiae) Марий построил храм Чести (Honos) и Доблести (Virtus)[257], где также могли находиться его победные трофеи[258]. Катул же построил (также за счет добычи) роскошный особняк на Палатине, а также портик — на месте дома консула 125 г. Марка Фульвия Флакка, разрушенного в 121 г. после гибели хозяина во время гракханской смуты. И дом, и портик Катула были украшены реликвиями кимврской войны — своего рода музей боевой славы[259]. Тогда же, очевидно, он украсил двумя статуями работы великого Фидия храм Фортуны нынешнего дня (или даже построил его), которой принес обет в начале битвы при Верцеллах (Plin. NH. XVII. 2; Plut. Mar. 26. 3).
Победу Мария прославляли служители муз — совсем еще молодой поэт Авл Лициний Архий, грамматик Луций Плотий, вероятно, и другие, чье имя история не сохранила (Cic. Arch. 5; 19–20). О том, чтобы такой чести удостоился Катул, мы не знаем. Он, очевидно, решил «исправить» положение и сам взялся за перо. Что представляли собой его мемуары о кимврской войне, мы уже знаем. А вот когда они появились на свет — неизвестно. Может, всего через несколько месяцев, а может, и лет. Уже во времена Цицерона их мало кто читал (Cic. Brut. 133). И только благодаря пересказу Плутарха[260] мы получаем представление об этом образчике нобильского самовосхваления, густо замешанном на неблагодарности, зависти и недоброжелательстве.
Но все это будет потом. А пока Марий одержал самую блистательную победу в своей жизни. Удастся ли ему пожать ее плоды?
Шестой консулат
Главный военный успех своей жизни Марий увенчал политическим триумфом — шестой победой на консульских выборах. По словам Плутарха, добивался шестого консульства так,
