богов» – по левую. Что из священных предметов еще не сосчитано и не взвешено, должно быть теперь сосчитано находящимися в должности казначеями при участии всех их предшественников.
Из этих постановлений мы видим, как излишек доходов не тратится легкомысленно, а идет на покрытие долга священной казне или на устройство верфей и укреплений. Мы видим тут определенный порядок, строгую отчетность и гласность. До нас дошли подробные инвентари предметов, принадлежавших Афине и «другим богам», дошли и долговые записи, в которых в точности «до последней драхмы и обола» обозначалась сумма, должная государством священной казне. Дело в том, что государство, употребляя на свои нужды средства этой казны, признавало право собственности за Афиной и «другими богами». Оно возвращало долг, когда предоставлялась возможность, или, по крайней мере, обязывалось возвратить его с уплатой известного, хотя и небольшого, процента (11/5). Для государства священная казна являлась таким образом запасным фондом. Сложные формальности, вроде, например, предварительного испрашивания особого разрешения – «безопасности» сделать предложение, адеи, для дарования которой требовалось присутствие в народном собрании не менее 6000 человек, – прежде чем выступить с предложением о займе из священной казны, должны были действовать сдерживающим образом и предупреждать слишком частые, поспешные и необдуманные траты.
Независимо от священной казны богини Афины существовала, по-видимому, и государственная казна, по отношению к которой право полной собственности принадлежало самому государству. Она являлась депозитом и находилась, так сказать, под охраной самой богини, которой уделялись «начатки» фороса с союзников в размере 1/60. Но афиняне в случае нужды предпочитали брать заимообразно из священной казны как запасного фонда, на известных условиях, с соблюдением сложных формальностей, с уплатой процентов и с обязательством возвратить долг, и избегали истощать вконец собственно государственные средства. Словом, здесь, в деле финансов, мы видим тот же дух самоограничения, то же стремление предупреждать поспешные, легкомысленные и произвольные решения случайного большинства народного собрания, какими запечатлен был и порядок законодательства. Есть даже основание думать, что бюджет расходов в Афинах устанавливался законодательным порядком: в пределах установленной суммы можно было расходовать по постановлению народного собрания, а добавочные расходы нуждались в дополнительном законе.
Рядом с внешним могуществом и блестящим положением государственных финансов торговля и материальное благосостояние самих афинских граждан достигли тоже своего высшего развития. Владычествуя на море, афиняне властвовали и над торговлей. «Ибо, – говорит один древний автор, – если какой город богат корабельным лесом, куда он его сбудет, если не уладит с властителем моря? а если какой-нибудь город богат железом, или медью, или холстом, куда он их сбудет, если не уладит с повелителем моря? Именно из этого материала у меня корабли: от одного лес, от другого железо, от третьего медь, от четвертого лен, от пятого воск… И я, не обрабатывая земли, все это имею посредством моря…» [136] Афины господствовали на денежном рынке, а их монета вследствие своей доброкачественности повсюду охотно принималась. Их торговые связи обнимали и восток, и запад. Афины Периклова века являлись посредником между восточными и западными берегами Средиземного моря, торговым центром, главным складочным местом греческого мира, богатейшим и многолюднейшим городом, а Пирей – самой оживленной гаванью, эмпорием Греции, куда сходились корабли с разных концов и где, по словам Исократа, можно было достать все. В Афины свозились самые разнообразные продукты, нередко из самых отдаленных краев. «Вследствие величины города, – говорит Перикл у Фукидида (II, 38), – сюда сходится все со всей земли, и мы можем наслаждаться благами остальных стран с такой же легкостью, как и благами своей земли». «Что только есть хорошего в Сицилии, или Италии, или на Кипре, или в Египте, или Лидии, или в Понте, или в Пелопоннесе, или где-либо в другом месте, – замечает другой автор [137], – все это собирается в один пункт – в Афины, благодаря их владычеству на море».
Еще в начале IV в. сумма годового ввоза и вывоза, судя по пошлине, взимавшейся в Пирее, превышала 2000 талантов, а торговые обороты всех портов Афинского союза даже во время Пелопоннесской войны простирались до 30—40 тысяч талантов [138]. В мирное время, в пору расцвета, обороты, разумеется, были больше. «Афиняне отличаются склонностью к новизне, быстры в замыслах и исполнении, – такую характеристику их влагает Фукидид в уста коринфян (I, 70), – они смелы, склонны к риску и среди опасностей полны надежд». Эти качества, предприимчивость и кипучую деятельность проявляли афиняне и в торговле. «Они подвижны и непоседливы, – говорят те же коринфяне об афинянах у Фукидида, – ибо и отсутствием думают что-либо приобрести».
Деньги, капитал становятся еще более могучим фактором экономической жизни, нежели прежде [139]. Обыкновенный процент в то время равнялся 12, а в случаях, сопряженных с риском, – 20—30 и более. Знатные афиняне стали все чаще и чаще вкладывать свои средства в разного рода предприятия. Самым богатым афинянином во времена Перикла считался Каллий, обладавший состоянием в 200 талантов; состояние Никия оценивалось в 100 талантов. Для той поры это были большие средства; состояние в 8—10 талантов считалось значительным. Для ежедневного содержания одного человека достаточно было 1 обола. Гелиаст у Аристофана – следовательно, в эпоху Пелопоннесской войны – говорит, что на свое жалованье в 3 обола он должен содержать семью, «иметь хлеб, и дрова, и приправу». Во времена Сократа содержание семейства из четырех лиц обходилось около 400 драхм в год. Сам Сократ, как известно, считавшийся человеком небогатым, у Ксенофонта [140] оценивает свое имущество, включая дом, в 5 мин.
Земельная собственность была значительно раздроблена. Участок стоимостью в 1 талант в эпоху Пелопоннесской войны казался большим; владения, даже старинных знатных фамилий, редко превышали 300 плетров; зато часто упоминаются участки ценой всего в несколько сотен драхм [141]. Земледелие в не отличавшейся плодородием Аттике все более и более уступало место другим отраслям. Местного хлеба не хватало, да он и не мог конкурировать с дешевым привозным хлебом. Площадь земледелия уменьшалась. Развивалась культура оливок, давно уже являвшихся главной статьей вывоза, винограда и овощей. На тогдашних амфорах нередко встречается изображение сбора оливок, например, с надписью, перед сбором: «Отец Зевс, дай мне разбогатеть!» и после сбора: «Уже, уже переполнилось!» – причем изображен юноша, указывающий на полный сосуд и по пальцам считающий доход [142]. Более крупные землевладельцы обрабатывали землю больше для собственных потребностей. Остальное население нуждалось в привозном хлебе. На месте, в Аттике, производилось всего 400 000 медимнов, а привозилось (в IV в.) вдвое больше – 800 000 медимнов. Государство тщательно следило за хлебной торговлей и регулировало ее. Вопрос о снабжении хлебом и хлебных запасах составлял один из обычных предметов обсуждения в народном собрании. Суда с хлебом должны были направляться в Пирей; одна треть ввоза могла быть потом отправлена дальше, а две трети доставлялись в Афины. Государство вело борьбу с хлебными торговцами и скупщиками; под страхом смертной казни запрещалось одному лицу приобретать сверх положенного количества хлеба. На хлеб существовала такса. Были особые должностные лица, на обязанности которых лежало наблюдение за ценами, за хлебной торговлей и рынком.
Как уже сказано, Аттика существовала главным образом привозным хлебом, и этот хлеб, особенно пшеница, получался преимущественно из Припонтийских стран, с которыми давно уже были тесные торговые связи. Кроме хлеба, оттуда шли в Афины соленая рыба, лен, пенька, смола, строевой лес, шкуры, воск, мед, даже рабы, а из Афин отправлялись туда в свою очередь глиняная посуда, масло, предметы роскоши, разные безделушки. Афинские союзники тоже находились в торговых сношениях с берегами Понта. Понятно, как важно было для афинян обладание проливами Геллеспонтом и Фракийским Босфором; понятны и мотивы той экспедиции в Понт, которую
