— Дон Кихот? — удивленно вскинул брови главный зритель. — А мне показалось, он только для комедийных ролей годится.
— Что вы! Удивительно разноплановый артист. В «Ревизоре» он Осип, в «Борисе Годунове» Варлаам. Петров и его собирается в «Петре Первом» задействовать. В роли царевича Алексея.
— Разве Дон Кихот не комедийная роль? — фыркнул нарком обороны.
— Нет, Дон Кихот и комичен, и трагичен, и прекрасен одновременно, в том и суть величия книги Сервантеса, — глубокомысленно произнес Иосиф Виссарионович. — А царевича Алексея я вдруг хорошо увидел в исполнении этого Черкасова. И жалок, и смешон, и трагичен. — Он посмотрел на валяющуюся «Литературку» и пнул ее ногой. — Только у нас началось становление великого советского кино, так на тебе. Кстати, что там Эйзенштейн?
— Вчера была читка сценария Ржешевского в Малом Козихинском, — отрапортовал Шумяцкий. — Я присутствовал. Фильма на основе истории Павлика Морозова. Вроде неплохо.
— Как называется?
— «Бежин луг».
— При чем же тут Тургенев?
— А пес его знает! Зачем-то сделано, что все происходит на том самом Бежином лугу, описанном Тургеневым.
Скандал, заново раздутый Безыменским, стал разгораться, в Управлении охраны авторских прав даже закрыли финансовые счета Дунаевского и Александрова. Следом за «Литературной газетой» выступили даже «Известия». Пришлось лично вмешаться, пока еще и американцы не влезли в эту дурацкую бурю в стакане воды. Надавали по шапке заведующему Отделом печати ЦК Мехлису. Когда-то он состоял в Красной армии политработником, потом в двадцатые служил у Сталина секретарем.
— Товарищ Мехлис, тебе что, слишком хорошо живется? — спросил его теперь Сталин. — Заскучал по армейской жизни?
Тотчас же газета «Кино» напечатала статью с грозным окриком: «Известия» и «Литературная газета» взяли вредительский курс на дискредитацию нового советского кинематографа. А затем, поджав хвостики, обе — и «Литературка», и «Известия» — опубликовали заключение экспертной комиссии: в музыке марша из фильма «Веселые ребята» и в музыке марша из фильма «Вива Вилья!» имеет место использование одного и того же народного мексиканского мелодического оборота, тематически преобразованного, в результате мы имеем два самостоятельных, оригинальных произведения, а потому в данном случае не может быть речи о плагиате.
Вдруг выскочил Бухарин с записками против Шумяцкого, мол, газеты, критикующие Главное управление по кинематографии, подверглись травле, им зажимают рот, не позволяют высказываться свободно. Сталин ответил коротко:
— Уймись!
Тот пошумел и унялся. Но от скандала вокруг «Аделиты» осадок остался. Ведь Дунаевский и Александров действительно украли мелодию, никак не обозначив, что она создана на основе мексиканской песни. Конечно, иначе Дуня получил бы чуть меньше деньжат. И, когда Шумяцкий принес на подпись Сталину список кинематографистов, которым государство хочет в честь юбилея «Совкино» еще и по автомобилю подарить, тот раздраженно вычеркнул красным карандашом две фамилии. Хотя бы так наказать прохиндеев!
Тот же красный карандаш и те же две фамилии повстречались вскоре и в другом списке: «Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о командировании в США, Германию и Францию группы советских кинематографистов сроком на три месяца для освоения опыта новейшей кинотехники. В состав группы под руководством Б. З. Шумяцкого разрешено включить: Г. В. Александрова, Г. Н. Васильева, С. Д. Васильева, Е. М. Голдовского, И. О. Дунаевского, А. И. Набокова, В. С. Нильсена, Л. З. Трауберга, Б. М. Хенкина, А. Ф. Шорина, Ф. М. Эрмлера».
Пока все невычеркнутые собирали чемоданы, на Ближней даче май распускал листочки на молоденьких деревцах, посаженных вокруг дома, и они, качаясь на ветру, шептали: вы думаете, мы малыши? Нет, мы уже большие, зеленые, а вырастем еще больше, вы за нами дом не увидите. И каждому он тайно присваивал имя того, кто деревце лично высаживал: Иосиф, Артем, Василий, Светлана, Николай, Александр, Зинаида, Юрий, Сергей, Климент, Голда, Вячеслав, Полина, Андрей, Нестор, Лаврентий, Михаил, Екатерина, Георгий, Валерия, Анастас, Ашхен, Лазарь, Мария, Майя… Каждый, кто приезжал по весне, получал лопату и саженец.
В том же мае впервые зазвучал его голос в кино. Москва стала девятой в списке, вслед за Лондоном, Нью-Йорком, Чикаго, Будапештом, Глазго, Парижем, Берлином и Гамбургом, и первой звуковой съемкой Сталина стало его выступление в Колонном зале Дома Союзов на торжественном заседании в честь запуска московского метро. Когда оператор Корнман, значившийся в титрах как Роман Кармен, дал ему отмашку, он нарочно произнес примерно ту же фразу, что прозвучала в первом звуковом фильме «Певец джаза»: «Подождите минуточку, подождите минуточку, вы еще ничего не слышали!» В обычном своем кителе он вышел на трибуну, зал бурно зааплодировал при виде вождя, и тот заговорил:
— Подождите, товарищи, рукоплескать. Вы еще не знаете, что я скажу. Партия и правительство наградили за успешное строительство московского метрополитена: одних — орденом Ленина, других — орденом Красной Звезды, третьих — орденом Трудового Красного Знамени, четвертых — грамотами Центрального исполнительного комитета Союза ССР. Но вот вопрос: а как быть с остальными? Как быть с теми товарищами, которые работали не хуже, чем награжденные, которые не жалели ни своей крови, ни труда? Мы вот из президиума глядим на вас: рожи не у всех одинаковые…
Все засмеялись, захлопали. Он тоже смеялся, смущенный своей собственной смелостью — сказать такое: «рожи»!
— Одни из вас будто бы рады, — продолжил он. — А другие недоумевают: что же это такое, сволочи, обошли! Так вот, эту ошибку партии и правительства мы хотим поправить. За успешную работу на строительстве Московского метрополитена объявить благодарность ударникам и ударницам и всему коллективу — инженерам, работникам «Метростроя»!
Под аплодисменты он вернулся с трибуны и встал между Кагановичем, Ворошиловым, Молотовым и Орджоникидзе.
Увидев себя на экране в Кремлевском кинотеатре, он почувствовал глубочайшее разочарование: какой-то застенчивый, смущенный, пытается пошутить, а получается как-то нелепо, вспомнились Паратов и Карандышев из «Бесприданницы», так вот он говорил не по-паратовски, а по-карандышевски. А главное голос! Он показался ему чрезвычайно отвратительным, и сколько бы присутствовавшие Ворошилов, Каганович и Орджоникидзе ни уверяли, что подавляющему большинству людей собственный голос в записи не нравится, огорчению не было предела. Он и раньше слышал свой голос в записи, и себя видел на экране, но теперь в сочетании образа и голоса он казался самому себе на удивление противным.
— Не кокетничай, товарищ Сталин, — фыркнул Ворошилов.
— Замечательная съемка, — поддержал Каганович.
— А по-моему, вы необычайно милы, — возражал любезный Борис Захарович.
— Милыми бывают девушки, — сердился Хозяин. — Разве я девушка? Мне надо над собой поработать, чтобы выглядеть и звучать посерьезнее.
Но съемка в тот же день была подписана к показу в качестве кинохроники по всему Союзу.
А на следующий день произошло то, что Сталин назвал «моя Ходынка». На центральном московском аэродроме, расположенном на Ходынском поле, с которого в разное время летали Нестеров, Уточкин и Чкалов, разбился гигантский самолет «Максим Горький». В том, что случилось, Сталин винил самого себя, потому что за несколько дней до этого он смотрел иностранную кинохронику, и там маленький самолет делал мертвую петлю вокруг огромного.
— А наши так умеют? — спросил он.
— Запросто, — ответил Ворошилов.
— Можно заснять?
— Сделаем.
Великан «Максим Горький» взлетел, неся на борту своих создателей — сотрудников ЦАГИ — и членов их семей. Летчик Благин стал совершать вокруг самолета-гиганта фигуры высшего пилотажа и, не справившись с управлением, врезался в него сверху. Погибло полсотни человек, включая шестерых детей и оператора Ряжского, снимавшего из иллюминаторов «Максима Горького». Оператор Щекутьев с другого самолета производил съемку полета и катастрофы. Сталин ее посмотрел и угрюмо произнес:
