к сожалению, имелись и, может быть, еще имеются во всех странах, не может не быть подавлено общим, всех народов, стремлением к миру. Самые сильные влияния закулисной политики имеют свои пределы.
Силою вещей, самым течением событий, Германское правительство будет принуждено предложить условия мира, приемлемые для союзников, для Англии, для Франции, для нас и для других вовлеченных в борьбу государств, и день этот, по всему судя, уже недалек. Но для этого необходимо, чтобы сила сопротивления германскому натиску не ослабевала ни на один час, ни на одном из фронтов. Чем сильнее будет давление союзных армий на армии центральных империй, чем глубже в состоянии будут продвинуться англо-французские войска и войска Салоникского фронта и чем решительнее наши армии вновь перейдут из обороны в наступление, возвращая отторгнутые у России германцами коренные русские области, — тем скорее наступит тот вожделенный день, когда явится возможность начать действительные переговоры о мире. Конечно, военные планы, планы кампаний, составляют большую тайну; но не надо проникать в эту тайну, не надо быть прозорливцем, чтобы видеть ближайшие расчеты Германии. Без всякого сомнения, она намерена пользоваться наступающим временем, чтобы еще до появления на арене борьбы северо-американских сил нанести новые тяжкие удары своим врагам. Однако, на Западе Германии больше двигаться некуда и незачем; там она может ограничиться обороной и даже допустить новое сокращение фронта; в России у Германии есть надежда, пользуясь переходным временем, которое мы переживаем, занять еще ряд местностей, а может быть, — как о том нас давно предупреждают, — попытаться занять и Петроград. Каждая лишняя пядь земли, захваченной в России, послужит Германии новым очком, когда она будет торговаться об условиях мира. На осень 1917 года мы можем ожидать чудовищного натиска германских армий, которые тяжелой лавиной обрушатся на наши.
Сейчас на нашем фронте как бы заключено негласное перемирие: немцы почти не тревожат наших армий[55]. Но было бы безумие — полагаться на это спокойствие и думать, что опасность нового германского нашествия на Россию отпала. Германии, как и нам, необходим мир; как мы, она искренне желала бы его заключить. Но Германия должна, принуждена выставить такие условия мира, которые мы принять не можем; — не можем не в силу отвлеченных представлений о «чести России», а по совершенно реальным причинам: потому что не можем возложить на страну непосильные тяготы, которые неизбежно поведут к страшным внутренним потрясениям, и потому что не можем изменить делу союзников, которые сумеют нам за «предательство» отплатить жестоко. Если даже мы начнем, отдельно от Франции и Англии, переговоры о сепаратном мире, мы принуждены будем их прервать, так как к тому властно побудит нас самый простой расчет, сознание, что из «двух зол» все же должно выбрать «меньшее». Меньшее зло — война; оно — огромно; но большее зло — разорение всей России, еще невиданные кризисы финансовые и промышленные, опасная вражда со стороны бывших союзников, вероятно, междоусобная распря внутри страны и, может быть, торжество реакции… При таком выборе колебаться нельзя, а как только мы вновь выберем войну, Германия ударит всей силой подготовленного «кулака» именно по нашему фронту.
Этот удар мы должны встретить тоже готовыми, должны его вынести и отразить. Речь идет не о «войне до победы»; решительная победа, повторяем, при условиях современной войны невозможна, а в частности для нас, при том положении, до какого прежнее правительство довело наши военные дела, вряд ли достижима в какой бы то ни было степени. Не о том идет речь, чтобы «разбить» германские армии в «генеральном» сражении, вновь занять Польшу, идти на Берлин и захватить чужие земли: о таких планах не стоит спорить, потому что они все равно за пределами реальных возможностей. Но мы должны остановить германский поток, если он опять хлынет на нас, или, еще лучше, предупредить наступление, заставив германцев очистить те позиции, с которых они грозят нам. Дело стратегов, знатоков военного ремесла, решить, должны ли мы только «держаться» или «наступать». Сами по себе эти термины ничего не значат, на практике нельзя отделить одно от другого, и, часто, на войне «защищаться» можно только «нападая». Но только показав себя способными защищаться, показав, что революционные армии не менее, а более стойки, чем царские, — мы можем приблизить тот день, когда начнутся действительные переговоры о мире.
Для выполнения и этого дела потребны усилия величайшие, крайние. Без всякого перерыва, с постоянной напряженностью должна продолжаться вся работа тыла: безостановочное снабжение армии боевыми снарядами и продовольствием, а следовательно и безостановочная, усиленная, а не сокращенная, деятельность заводов и фабрик, работающих на оборону; и столь же усиленное движение по путям сообщения, а также планомерная эвакуация больных и раненых с фронта. Наряду с этим наши армии должны постоянно пополняться новыми кадрами солдат и офицеров, флоты должны находиться в полной боевой готовности, парки артиллерийские и воздухоплавательные должны стоять на всей высоте своих задач и т. д. Почти излишне говорить, что все это может быть достигнуто лишь при одном условии: при господстве во всей армии, от ее верхов до низов, строгой и стройной дисциплины, нисколько не противоречащей, — как показывают примеры старых демократий, — соблюдению уважения к личному достоинству каждого члена армии, офицерами по отношению к солдатам, солдатами по отношению к офицерам. Давно известно, и подтверждено горькими опытами истории, что дисциплина в армии есть первый, необходимейший и ничем не заменимый залог успешного ведения военных операций. Никакие массы войска, никакие технические приспособления, никакой талант полководцев, даже никакое одушевление войск — не в силах заменить отсутствия воинской дисциплины. На примере сражающихся с нами германцев мы видим, какое первенствующее, почти всеобъемлющее значение имела дисциплина и в современной войне: Германия прежде всего сильна и опасна железной организованностью и своих фронтов, и своего тыла.
Вот почему все, что в наши дни разрушает или даже только колеблет дисциплину в нашей армии, есть неоправдываемое преступление перед родиной и бесповоротно отдаляет день окончания войны. Колебать дисциплину в нашей армии значит — ослаблять ее способности вести военные операции, отнимать у России возможность заключить мир и, далее, облегчить всякие покушения на нашу свободу. Нарушать дисциплину в армии значит — действовать против демократии, совершать акт анти-революционный. Бесспорно, многое в установившейся армейской дисциплине подлежит пересмотру и переустройству на новых, демократических началах. Но, во-первых, частью это уже сделано и «явочным порядком», и отдельными распоряжениями нового военного министерства; во-вторых, коренное переустройство в этой области, как и во всех других, должно быть отложено до времени спокойной работы над новой организацией всей русской жизни,
