Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 109
С XVIII века чаша весов русско-шведского противостояния начинает всё сильнее склоняться в пользу России. В ходе боевых действий наши войска не раз занимали территорию Финляндии. Однако, как это часто случалось во времена Российской Империи, плоды побед русского оружия сводились на нет бездарной внешней политикой. После того, как русские войска задавали шведам очередную трёпку, следовало заключение мира на весьма умеренных условиях. Подобное великодушие, как считали в Петербурге, должно было сделать Швецию союзницей России. Но как гласит известная пословица: «Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит». «Дружбы» хватало ненадолго, затем шведы вновь принимались за старое.
В 1700 году Пётр I начал войну за выход России к Балтийскому морю. После одержанной 27 июня (8 июля) 1709 года победы в Полтавском сражении в боевых действиях наступил перелом. 13(24) июня 1710 года русские войска взяли Выборг[969]. В мае 1713 года после недельного обстрела русской артиллерией шведы оставили Гельсингфорс. В конце августа того же года русские овладели Або[970] (ныне Турку) — важнейшим из тогдашних финляндских городов. С 1714 по 1721 год вся территория Финляндии находилась под русским владычеством и управлялась нашими властями[971]. Тем не менее, согласно подписанному 30 августа (10 сентября) 1721 года Ништадтскому мирному договору Россия получила лишь Прибалтику, Ижорскую землю и часть Карелии, в то время как Финляндия возвращалась Швеции[972]. Вскоре после этого 22 февраля (4 марта) 1724 года в Стокгольме был заключён русско-шведский союзный договор[973].
Заключённый Петром I союз продержался лишь до середины 1730-х годов, а в 1741 году между Россией и Швецией вновь вспыхнула война. Начиная войну с Россией, шведские правящие круги надеялись вернуть утраченное. Однако их ожидало жестокое разочарование.
24 августа (4 сентября) 1742 года шведская армия, блокированная в Гельсингфорсе русскими войсками под командованием фельдмаршала Ласси, вынуждена была капитулировать. Нашими трофеями стали 30 знамён, 90 орудий, 300 бомб, 650 пудов пороха, много снарядов и другого имущества. Согласно условиям капитуляции, сдав артиллерию и припасы, шведские войска, сохраняя оружие, вернулись в Швецию — пехота на судах, кавалерия сухопутным путём. Что же касается финских полков, то им был предоставлен выбор: или вместе с остальной частью армии отправиться в Швецию, или, сдав оружие русским, разойтись по своим деревням[974].
Оказалось, что ехать в Швецию никто не желает. Как сказано об этом в записках пастора Тибурциуса, участвовавшего в войне в качестве капеллана шведской лейб-гвардии: «Сегодня, 25 августа, стоял у Абоского пехотного полка, и слышал, как майор Фок спрашивал у солдат, желают ли они сопровождать его в Швецию или вернуться домой к своим рутам; все они ответили, что желают отправиться домой. Такой же ответ получен был от всех финских полков». В результате, присягнув русской императрице Елизавете Петровне, личный состав финских полков (7019 человек, из них 94 офицера) был отпущен по домам[975].
Следует сказать, что финские части и до этого отнюдь не демонстрировали чудеса воинской доблести. При встрече с неприятелем они первыми ударялись в бегство, как это произошло, например, 23 августа (3 сентября) 1741 года в сражении возле крепости Вильманстранде[976].
Массовый характер приобрело дезертирство. Особенно отличился в этом отношении полк карельских драгун, где в строю осталось всего 73 человека[977]. Впрочем, по мере приближения отступающей шведской армии к их родным местам, личный состав других финских полков с лихвой навёрстывал упущенное, бросая оружие и разбегаясь по своим домам. Так, в один день из Нюландского полка дезертировал 31 человек[978].
Остававшиеся в строю финские солдаты отличались крайне низкой дисциплиной. Как пишет по этому поводу М.М. Бородкин: «Иногда они сказывались больными, но болезнь их была особого рода: в полной амуниции они шли к лодкам и отправлялись в Гельсингфорс, или же, купив вина во флоте, напивались допьяна и начинали рубить друг друга»"[979].
Не отличаясь отвагой на поле боя, финские солдаты весьма преуспели в грабежах своих же соотечественников. Как свидетельствовал уже цитировавшийся мною пастор Тибурциус: «Пока шведы стояли в Веккелаксе, всё оставалось в целости, плетни, дома и проч. сохранялись неприкосновенными, но как только их сменили финны, плетни оказывались разобранными и сожжёнными, полы выламывались, уничтожались печные задвижки, разбивались стёкла»[980].
Финское гражданское население также не испытывало особых патриотических чувств к Швеции. Как вспоминал тот же Тибурциус:
«Недалеко от Гельсингфорса офицеры с несколькими солдатами укрылись от непогоды в харчевне, чтоб немного обсушиться у большой печи; в это время некоторые из офицерских денщиков, сопровождавших их из Гельсингфорса, взяли за плату немного сена в пасторском доме, напротив харчевни. Это раздражило население и, несмотря на то, что подполковник приказал заплатить за всё, посетители харчевни разразились ругательствами, в которых сказалось их настроение. Да, они говорили, что готовы лучше помогать русским, чем нам, шведам. Удивлённый подобной выходкой, я сказал: не может быть, чтобы вы серьёзно утверждали это, потому что ранее, в петровскую войну, находившиеся здесь русские жгли, умерщвляли и страшно безобразничали, чего шведы, как ваши братья, не могут и не желают сделать. На это они с горечью отвечали: "Тому виноваты были шведские сиссары, партизаны, сами же русские — хороший народ"»[981].
Впрочем, для подобного рода настроений у местных жителей были веские основания. Согласно утверждениям финских историков, 48 % всех податей и налогов Швеции собирались с населения Финляндии и направлялись в Стокгольм на удовлетворение общегосударственных нужд королевства. В то время, когда Финляндия выставляла для пополнения армии по 6 человек с каждой сотни своего населения, Швеция из той же сотни своих жителей брала в солдаты лишь по 3 человека. Все лучшие должности в Финляндии замещались шведскими чиновниками, приезжавшими в эту провинцию чтобы поправить своё материальное положение[982]. Защитить же свои интересы законным путём у населения Финляндии возможностей не было, поскольку один Стокгольм посылал в риксдаг больше депутатов, чем вся Финляндия вместе взятая[983].
После капитуляции шведской армии вся территория Финляндии оказалась занятой русскими войсками. Ещё до этого, 18(29) марта 1742 года императрица Елизавета Петровна обратилась к местным жителям с особым манифестом, в котором обещала им своё покровительство, если они не станут воевать против русских. Если же финляндцы пожелали бы отделиться от Швеции, то императрица готова была создать из Финляндии самостоятельное государство под русским скипетром. Однако попытка склонить финское население на нашу сторону успеха не имела[984].
Впрочем, по мнению генерал-майора Завалишина, польза от манифеста всё-таки была: «Финны по сю сторону Кюмени обитающие (т. е. жители территории, отошедшей по итогам войны к России — И.П.), хотя и не много умны, но ясно выразумели всю важность делаемого им внушения и как будто предвидели, что, приемля обнадеживания России, тем повинуются законной своей государыне»[985].
Очистив Финляндию от шведов, русские власти обращались с местным населением чрезвычайно мягко. Указ Елизаветы Петровны от 10(21) ноября 1742 года предписывал возглавлявшему русскую администрацию генералу Кейту соблюдать особую гуманность:
«Если вы заметите, или до вас дойдёт сведение, что кто-либо из жителей известной местности, очутившись под вашею властью, проявит неприязнь или непослушание, вам надлежит всеми средствами мягкого обращения побудить его к подчинению и послушанию. Если это не повлияет, и если окажутся люди явно враждебные и станут оказывать помощь неприятелю, они должны быть судимы по военным законам, но и в подобных случаях вам вменяется в обязанность строго наблюдать, чтобы с нашей стороны не было дано каких-либо поводов к подобному непослушанию или бунту»[986].
Впрочем, одно притеснение оккупационный режим всё- таки совершил, строжайшим образом запретив финским крестьянам заниматься винокурением. Тем самым русская власть, по мнению М.М. Бородкина, «оказала, конечно, истинное благодеяние населению, склонному к пьянству, ведшему, в свою очередь, к несчастиям и злодеяниям»[987].
В свою очередь, от русских войск требовали неукоснительного соблюдения дисциплины. Один из современников той войны приводит следующий рассказ русского солдата:
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 109
