самостоятельны. Только что мы указывали, что в эллинскую культуру влилась эгейская, в римско-античную — почти все предшествующие, в средневековую — античная и германская и т. д. Большие культурные очаги имели свои ответвления: от халдо-вавилонской культуры, напр<имер>, отделились культуры еврейская и финикийская, от этой последней — карфагенская и т. под. Очень вероятно, что ряд древнейших культур, в том числе индийская, египетская, эгейская, друидическая, развились под влиянием культуры Атлантиды. Наконец, каждая культура, развиваясь в течение столетий и тысячелетий, претерпевала видоизменения, позволяющие говорить, напр<имер>, о культуре древнейшего, среднего и нового Египта, о раннеримской культуре и культуре великой и поздней римской империи (grand empire et bas empire), о культуре раннего и позднего средневековья и т. д. Подобно этому, единая новоевропейская культура подразделялась на культуры итальянскую, французскую, английскую, немецкую и др<угие>.
Эти вторичные видоизменения культур уже можно поставить в теснейшую связь с экономическими изменениями в жизни народов и государств. Мы наблюдаем в истории, как переход к капиталистическому строю, основанному на широком применении рабского труда, видоизменяет раннюю римскую культуру в культуру великой империи, а впоследствии изменившиеся экономические условия приводят Рим к культуре поздней христианской империи. В европейском средневековье тоже новые экономические факторы, определившиеся после крестовых походов, вызывают смену культур ранней средневековой — поздней (XIII–XIV вв.). Иные экономические условия жизни в Карфагене сильно видоизменяют в нем основы халдо-вавилонской (финикийской) культуры и т. под. Однако, самые основы различных культур имеют силы устоять против всех экономических переворотов. Чтобы сломить и изменить самые эти основы, необходим, кроме новых экономических явлений, еще какой-то другой фактор. В своей глубине он может также опираться на причины экономические (здесь не место спорить о «монистическом понимании истории»), но на смену культур эти причины влияют уже не непосредственно, а отраженным образом, преобразовавшись в исторические силы иного рода.
Каков же этот другой фактор? Это — то, что называют «духом народа». Повторяю, этот «дух» можно рассматривать как, в конце концов, создающийся под влиянием данных экономических условий жизни народа. Но такое рассмотрение завело бы нас слишком далеко. Мы можем принять особенности рас, народов, племен как нечто самодовлеющее, и этот фактор окажется одним из важнейших в деле создания той или иной культуры. Духом семитической расы окрашены созданные ею культуры, халдо-вавилонская и др<угие>; духом хамитов — египетская; эллинов — эллинская; римлян — римско-античная; германцев — европейская средневековая и т. д. Изменяется степень развития народа, изменяются экономические условия его жизни, сменяется в нем господство одного класса другим, но общий дух народа пребывает неизменным, пока не изменится самый антропологический состав его (как то было, напр<имер>, с населением Италии после великого переселения народов). Соответственно этому пребывает неизменной и культура, созданная этой расой, этим народом.
До сих пор мы не касались еще вопроса о воздействии на культуру борьбы классов общества. Мы видели, что великие культуры подразделялись на разные ветви, напр<имер>, новоевропейская на итальянскую, французскую и др<угие>. Внутри этих подразделений можно наблюдать дальнейшее дробление. Так, у нас в России в XVIII и начале XIX вв. выработалась характерная старо-дворянская культура, отличавшаяся от русской культуры других классов общества; но, конечно, по своей природе, русская культура оставалась единой, и к ней были равно причастны и дворянин, и горожанин, и крестьянин. Рабочий класс, выступая на арену истории как новая сила, везде принимал культуру своего народа, своей страны, приобщаясь в Европе к общей новоевропейской культуре. Борьба классов, выступление новых — влияли на видоизменение культуры, но до сих пор, в истории, еще не получали такой силы, чтобы сломить одну культуру и заменить ее другой.
Теперь, после всех этих соображений, мы можем более полно определить понятие культуры. Культура есть выражение духа расы, народа, племени, класса общества, в данную эпоху развития, выражающееся в отношениях ко всем сторонам жизни, как материальным — особенностям быта, обычаев, домоустройства, одежды и т. д., — так и духовным, — религии, философии, науке, искусствам, политическим установлениям. Вполне самобытные культуры создаются целыми расами и исчезают только тогда, когда данная раса теряет свое всемирно-историческое значение. Отдельные народы, отдельные племена видоизменяют общую культуру своей расы, сообразно со своими индивидуальными особенностями и экономическими условиями жизни. Внутри отдельных народов отдельные классы общества создают свои, вторичные, видоизменения родной культуры. Притом, в течение веков и тысячелетий, культуры, под влиянием общих исторических сил, развиваются, влияют одна на другую, перерождаются и, наконец, вырождаются.
Исходя из таких определений, возможно уже и вплотную подойти к нашему основному вопросу: что такое пролетарская культура, чем она хочет, может и должна быть, и что такое ее выразительница — пролетарская литература, в частности, пролетарская поэзия?[63]
II
Европейцы склонны думать, частью бессознательно, что их новоевропейская культура является «культурой» по преимуществу. Внося ее в другие страны, европейцы считают себя «культуртрегерами» (вносителями культуры), хотя бы то были страны с более древней культурой, нежели новоевропейская, как Индия, Китай, Япония. В Европе серьезно говорят, что Япония присоединилась к общекультурному движению человечества с того времени, как переняла некоторые формы жизни у Западной Европы, что Китай все еще остается вне этого движения и т. под. Аналогично тому европейцы полагают себя вправе проповедать свою религию, христианство как «высшую форму религии» среди народов, исповедующих всякую иную веру. Христианские миссионеры шли и идут не только к полудиким племенам, верования которых действительно первобытны, примитивны, но и в страны, где распространен ислам, буддизм, конфуцианство. А, наверное, европейцы посмотрели бы с удивлением на буддийских миссионеров, явившихся проповедать свое учение французам, немцам, англичанам, и тем более на китайских «культуртрегеров», задавшихся целью внести китайскую культуру в Европу.
Конечно, каждому верующему свойственно признавать свою религию за единственно истинную и как бы забывать, что рядом существуют другие веры, а в прошлом известны и еще другие, ныне исчезнувшие почти без следа (напр<имер>, маздеизм, религия олимпийцев и др<угие>). Точно также каждому сыну своей культуры, в силу привычек жизни, в силу наследственных (врожденных) склонностей, свойственно видеть в родной культуре высшую ступень развития, которой до сих пор достигало человечество, хотя бы он и сознавал глубокие и часто вопиющие недостатки этой культуры. Так, напр<имер>, китаец, признавая внешние преимущества европейской культуры, не склонен отречься от всего уклада жизни, освященного в Китае привычкой тысячелетий, и турок или перс не хочет отказаться от характерных особенностей мусульманской культуры (напр<имер>, от многоженства) ради всех благ, сулимых европейским укладом. Но, без сомнения, особая самоуверенность новоевропейцев опирается на то, что до сих пор они по большей части оставались победителями во всех военных столкновениях с народами иных культур и иной религии.
