они не были присоединены к Финляндии, а управлялись в качестве отдельной от Финляндии провинции. В XVII в. притесняемые православные ушли в Россию, освободив место для лютеран-саволакцев, которые прибывали во множестве в Северную Карелию и в Ингрию. Причиной было как бегство во время войны 1656-1658 гг. представлявших «пятую колонну» православных, так и «тяга Новгорода», которую исследовал профессор Пентти Лаасонен. Новгородская земля предлагала желающим на выгодных условиях землю, и православные охотно переезжали сюда ради нее, а также восточнее — в тверские земли, где сформировалась значительная концентрация карел, так называемая Тверская Карелия. Уехавшие из Финляндии лютеране, со своей стороны, сформировали заграничное меньшинство в Ингрии — после того, как при Петре Великом в 1721 г. туда была перенесена граница и где она почти там же проходит и сейчас. Численность как финнов в Ингрии, так и тверских карел перед русской революцией достигала полутора сотен тысяч.
Те православные, которые остались на месте, сформировали затем православное меньшинство в Финляндии, которое было административно интегрировано в Финляндию только в начале XIX в., когда так называемая Старая Финляндия была объединена в 1812 г. с Великим княжеством Финляндским. Следует помнить, что по Столбовскому миру 1617 г. присоединенная к Финляндии территория была в собственно шведской Финляндии на особом положении, на таком же, как первая была по отношению к Швеции. В 1721 и 1743 гг. мирными договорами она была отделена от новой метрополии.
Духовная интеграция была довольно медленной, и факторы трений во множестве проявлялись еще в XX в. Во всяком случае, финляндская православная церковь вышла из-под юрисдикции Московского патриархата в 1923 г., т. к. это стало возможным благодаря независимости Финляндии. В церковных кругах уже в конце XIX в. дали о себе знать поддержка феннизации и противостояние русификации, что, говоря иными словами, свидетельствовало о том, что национальная идентичность становилась важнее идентичности религиозной. Граница между Финляндией и Россией стала еще более конгруэнтной с политической границей.
Отношения же между лютеранской и православной церквями в Финляндии не были, однако, сердечными. Ещё во время войны-продолжения (1941-1944 гг.) проведенные в захваченной Восточной Карелии массовые крещения в лютеранство вызвали гнев у православных. По распоряжению ставки они были быстро запрещены. Предубеждения во многих краях вызвала также православная вера переселенных карел. Можно, следовательно, констатировать, что положение инаковерующих на «неправильной» стороне границы не было беспроблемным и в Финляндии.
Со своей стороны, ингерманландцы также могли исповедовать свою веру, находясь под властью России. Их положение со времен Петра Великого в религиозном отношении было даже легче, чем положение православных в Финляндии. Петр создал из старой России, известной под именем Русь, современную многонациональную империю — Всероссийскую империю, и принял титул императора, цезаря. На территории Старой Финляндии в силе были старые шведские законы в двух версиях — в зависимости от того, была эта территория присоединена к России в 1721 г. или в 1743 г. Ингерманландцы получали священников из Финляндии, а учителей из Колпанской семинарии. Таким образом, о духовной и личностной стороне оказывалось попечение, хотя по сравнению с бывшей метрополией жизнь часто была тяжелой, когда население оказывалось в положении «дарованных» крестьян, права которых для помещиков были несущественными. Ситуация была близкой к крепостному рабству.
Со времен Петра Великого Российская империя в духе просвещения начала одобрять многообразие на новых территориях (иначе обстояло дело в централизованной Московской Руси). Помимо ингерманландцев в России имелось много других лютеран, в основном в Прибалтике. Кроме того, у императора были в числе подданых католики, мусульмане, евреи, а со временем и подданные-буддисты.
Религиозные гонения начались в России по-настоящему только после революции, и как спланированная кампания они проводились в связи с коллективизацией села, особенно в 1930 и 1931 гг., когда огромное число так называемых кулаков было выселено из родных мест. Во второй половине 1930-х гг., в связи с так называемым Большим террором, ингерманландцы, как и другие меньшинства, утратили все национальные культурные права, в том числе и религиозные. Священников уже не допускали[6], церкви закрыли. Ситуация изменилась только после краха коммунизма.
Осуществлявшиеся большевиками религиозные гонения были, однако, только уродливым проявлением того самого процесса модернизации, который уничтожал значение веры и с западной стороны границы. Так или иначе, в XX в. тысячелетняя религиозная граница между Финляндией и Россией утратила свое значение как в отношениях между государствами, так и внутри них. На время разделителем стала идеология, которая была более фанатична, чем когда-либо вера.
III. Часть Запада на Востоке
Когда оказались финнами
«Мы не шведы, русскими мы стать не можем, так будем же финнами!» Этот всем известный лозунг обыкновенно приписывают А.И. Арвидссону, хотя, как выяснил, например, Макс Энгман, эта честь принадлежит графу Г.М. Армфельту. Но мало того, что финны сами решились стать финнами. Цитируемый М. Энгманом А.Ф. Пальмгрен писал, что сам «император хочет сделать нас счастливыми и настоящими финнами».
Что это означало на практике, оставалось тогда, в начале XIX в., еще неясным. Густаф Мауриц Армфельт писал в 1811 г. о некоторых соотечественниках, называя «canaille тех, кто не желают быть финнами, но считают себя русскими или шведами и тем самым отказываются от собственной родины». «Canaille» в языке того времени было исключительно сильным выражением, и его использование в отношении благородного человека могло повлечь наложение судом значительных штрафов. Что тогда вытекало из требования «считать себя финнами»? Разумеется, под этим имелся в виду отказ от шведской идентичности, но тогда еще оставался вопрос, как следует относиться к этническим русским и русскому языку или к настоящим этническим финнам и финскому языку. Те господа, которые сменили свою идентичность, были, конечно же, шведоязычными.
Во всяком случае, Александр I создал рамки для финского патриотизма, который обладал собственным своеобразием. Великое княжество дало своего рода государственное бытие новой национальной единице, в которой русский был почти незнакомым языком, шведский — исключительно разговорным языком интеллигенции, а финский — языком простонародья, который господа во многих случаях понимали только при помощи переводчика.
Но каково было отношение финнов к России и чем оно стало? В начале периода автономии с готовностью признавали, что финны жили в России, которая в Финляндии выступала, прежде всего, в образе императора, долг признательности и уважения вызывался добрым и благородным обращением. Однако финны не «могли стать» русскими, не желали этого, вне зависимости от того, говорили ли они по-фински или по-шведски. На чем основывались антипатия и страх?
В своем превосходном исследовании Кати Катайисто пишет о
