как панкратий, каралось лишением победы. О таких случаях рассказывает Павсаний, приводя случаи панкратистов Аррахиона на Олимпийских, и Кревги на Немейских играх: оба погибли в схватке — и оба были увенчаны, а их противник обесчещен (Paus. VIII, 40). Выразительна и история Клеомида из Астипалеи, убившего в кулачном бою на Олимпиаде соперника и лишенного судьями победы (Paus. VI, 9). Казус героя «Криминального чтива», боксера-убийцы Бутча, был бы в Элладе попросту невозможен.
Образ туповатого кулачного бойца, который лишился в поединках бровей, век и носа, становился предметом насмешек. Еще у Гомера единственным из всех атлетов язвительной характеристики удостоен кулачный боец Эпей. Напротив, эллины никого не ценили столь высоко, как бойцов, которые побеждали на играх, никого не поранив (Шанин 1979: 62–71).
У греков сформировался выраженный культурный запрет на убийство соперников, несогласных, и даже политических конкурентов. Особенно ярко это проявилось в Афинах, где возник такой удивительный инструмент политической борьбы, как остракизм, то есть изгнание голосованием опасного гражданина, устранявшее его из жизни полиса, но, при этом, не предполагавшее его уничтожение и предусматривавшее возвращение (Развернутое детальное исследование: Суриков 2006).
Один из немногих случаев, когда греки отошли от принципа нелетальности в дискуссии — это случай с Сократом. Причем, похоже, Сократ сам сознательно вел к этому дело именно для того, чтобы раз и навсегда отбить охоту казнить за слова и мысли. Афиняне еще осудили на смерть за его нечестивые мнения «атеиста» Диагора с Мелоса, но он сумел бежать и благополучно закончил свои дни в Коринфе.
Этот острый героический дух агона — борьбы и соперничества — в сочетании с негласным запретом на убийство соперников и дал тот изумительный культурный взрыв, равного которому не было в истории и по сей день. Распространив на большинство сфер агона принцип нелетальности, эллинам удалось создать мощнейший выброс творческой энергии, который когда-либо знало человечество. В этом порыве энергия практически не могла быть израсходована на уничтожение конкурента — правила игры это запрещали, а значит, требовалось добиться его превосхождения.
В агоне нет ничего пессимистического — само начало борьбы подразумевает возможность победы. Начало агона уже является успехом. Если ты борешься, значит, ты жив, ты сущ и ты почти победитель. Как говорится в бесконечно цитируемом стихотворении Архилоха:
Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.
Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!
Пусть везде кругом засады — твердо стой, не трепещи.
Победишь — своей победы напоказ не выставляй,
Победят — не огорчайся, запершись в дому, не плачь.
В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.
Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.
(Archiloch. fr 128. Перевод В. В. Вересаева.
Эллинские поэты 1963: 217)
Стратегемы коллективного Одиссея
Мираж «греческого пессимизма», на мой взгляд, — это случившаяся из-за особенностей европейского восприятия в XIX веке путаница фигуры и фона. На фоне европейского прогрессизма и оптимизма позитивистской эпохи, эллинский пессимизм казался Ницше «фигурой». В то время, как на реальном фоне тотального пессимизма большинства высоких культур I тыс. до н. э. «фигурой» были именно греческий оптимизм, греческая агональность.
Можно привести вполне конкретные геополитические и геоэкономические объяснения такого миросозерцания. Греки были народом-смертником — заброшенным на каменистую и скалистую землю, где почти ничего не растет, где человек обречен выцарапывать у земли не только хлеб, но и воду, драться с соседями до смерти за каждый кусок земли. Рядом с соседними великими цивилизациями — египетской, вавилонской, персидской, финикийской, развивавшимися в гораздо более благоприятных условиях, положение греков было практически безнадежно.
Тем не менее, греки заселяли Средиземноморье и Причерноморье, торговали, воевали, дали отважный отпор персидскому нашествию и в итоге политически подчинили себе Восток (впрочем, уже после «внешней» политической сборки в руках македонских царей), а потом культурно подчинили политически восторжествовавший над ними Запад. Люди с принципиально пессимистическим отношением к жизни ничего подобного сделать бы не смогли.
Греки представали как люди с бешеным темпераментом, с нечеловеческой энергией, исключительно высоким тонусом — хитроумными Одиссеями, способными придумать что угодно и выкрутиться из любой катастрофы. За это они, собственно, и были востребованы как наемники и советники по всему Востоку и на этом исключительно хорошо зарабатывали. Это были «янки» при дворе восточных Артуров.
Особенностью эллинской психологии был неустанный поиск способа так или иначе добиться желаемого, достичь своей цели, — чем более хитроумный будет способ, тем лучше. «Одиссея» не случайно оказалась одним из двух столпов эллинского самосознания. Эта поэма — каталог способов, «стратегем», с помощью которых хитроумный царь Итаки переламывает складывающиеся неблагоприятные, а порой даже фатальные обстоятельства.
Совершенно невозможно себе представить, чтобы какая-то другая произвольная группа солдат, оказавшаяся далеко от своей родины, потеряв сначала главнокомандующего и заказчика, а потом и всех командиров, сумела бы выбраться из абсолютно безнадежных обстоятельств так, как это сделали десять тысяч, о которых рассказал «Анабасис» Ксенофонта. Это могли сделать только люди, выросшие в культуре, где все было пропитано уверенностью в том, что безвыходных ситуаций не бывает и что за свою жизнь следует сражаться до конца.
Сравним стоящие рядом две стратегемы из сборника Секста Юлия Фронтина. Римскую и греческую. В первой очевиден моральный пафос, стойкое нравственное решение (которым так хочется тыкнуть всем любителям массовых расстрелов и прочего разброса щепок), во второй — классическое одиссеевское хитроумие с элементом манипуляции:
«Когда Кв. Фабия сын убеждал пожертвовать немногими людьми, чтобы занять удобную позицию, тот сказал: «А не хочешь ли ты быть в числе этих немногих?»
Ксенофонт ехал на лошади, а пехотинцам приказал занять какой-то холм. Слыша, что кто-то из них ворчит, что легко, сидя на коне, давать такое трудное поручение, он соскочил, посадил на коня рядового и сам бегом направился к намеченному холму. Солдат не мог вынести позора создавшегося положения и под смех товарищей сам сошел с коня. Ксенофонта все с трудом упросили вновь сесть на коня и сохранить свои силы для присущих полководцу обязанностей» (Front. Strat. IV, 6, 1–2).
Римская история, особенно ранняя, покрытая эпической патиной, это история поступков. Морально значимых решений и жестов отважных людей.
Греческая история, — это история стратегем, способов, с помощью которых те или иные политики и полководцы, полисы и армии, достигли своих целей — власти и победы.
Нет ничего невозможного, нельзя отчаиваться, всегда нужно бороться и изобретать решения. Об этом говорили эллину и эпос, и ораторы, и историки, и лирические поэты, и трагики, и комики.
Пессимизм был очень поздним плодом греческой мысли,
