к тому времени относится и ограничение компетенции Совета 500, лишившегося права собственной властью налагать денежные штрафы свыше 500 драхм, заключать в тюрьму и казнить, а также судить большую часть должностных лиц. Установлен был новый порядок заседаний совета; члены последнего должны были занимать места по жребию, вероятно, для того чтобы единомышленники не садились рядом, сплоченными группами, и не так могли влиять или запугивать других [324]. По предложению Демофанта, постановлено было, что кто низвергнет демократию в Афинах или примет какую-либо должность по низвержении демократии, тот будет врагом афинян и убит безнаказанно, его имущество конфисковано и десятая часть этого имущества посвящена богине (Афине). Все афиняне, по филам и демам, должны дать торжественную клятву «над совершенными жертвами»: убить «и словом, и делом, и голосованьем и, если можно, собственной рукой» того, кто низвергнет демократию в Афинах или после низвержения ее займет какую-нибудь должность, или если кто-либо восстанет, чтобы стать тираном, или будет содействовать тирану; убившего такового признавать чистым перед богами как убийцу врага афинян, и ему отдать половину имущества убитого; кто погибнет при умерщвлении виновного в упомянутых преступлениях, тому и его детям оказывать почести, какие оказываются Гармодию и Аристогитону и их потомкам. Такова была «псефизма Демофанта» [325], имевшая в виду охранить демократию от посягательств на нее. Против членов Совета 400 и бывших их сторонников начались преследования и процессы; многие присуждены были к большим денежным штрафам, изгнанию, лишению гражданских прав, или атимии. Подвергся изгнанию и Критий несмотря на то, что он энергично выступал против низвергнутых олигархов. Те из войска, которые до конца оставались верными олигархии, подверглись частной атимии: они лишены были права быть избираемыми в совет и делать предложения в народном собрании. Для деятельности сикофантов открылось широкое поле. Они не замедлили воспользоваться удобным случаем; нередко виновных отпускали за деньги, а кто не платил, того преследовали. Внутреннему миру это, конечно, не содействовало, и, напротив, многих восстанавливало против демократии.
Но с заменой умеренной демократии неограниченной не только возобновлена была прежняя система денежного вознаграждения; введена была еще новая раздача – двух оболов, так называемая «диобелия», которую одно время смешивали с теориконом, но которую нужно отличать от него [326]: теорикон – собственно зрелищные деньги в праздники; диобелия же – чуть не ежедневная раздача, своего рода пособие, или «государственная пенсия», как называет ее У. фон Виламовиц-Мёллендорф. По свидетельству Аристотеля (Ath. Pol., 28), впервые ввел ее Клеофонт, в то время наиболее влиятельный демагог, вождь радикальной партии. Это – прямой преемник Клеона, Гипербола, Андрокла, по профессии «делатель лир», человек незнатного происхождения, без образования, с приемами террориста, «настоящий якобинец», по выражению некоторых новейших историков [327]. Комики по обыкновению обвиняют его в хищениях, но Клеофонт не оставил после себя состояния и несомненно был искренним, хотя и ограниченным, демократом. То было тяжелое время: афинские бедняки сидели как бы в осажденном городе, поля не обрабатывались, торговля и ремесла пали; особенно тяжело было положение стариков, женщин, детей, всех тех, кто не мог носить оружия, служить в войске и флоте и получать жалованье, кто в Афинах охранял стены [328]. Посредством диобелии государство приходило на помощь нуждающейся массе. Заведование этой раздачей поручалось комиссии, во главе которой стоял обыкновенно какой-либо демагог. В счетах, относящихся к 410/09 г., уже упоминается о неоднократных выдачах в течение этого года из казны богини Афины «на диобелию», причем, например, в один и тот же день выдается на содержание конницы 4 таланта и на диобелию – 1 талант 1232 драхмы 31/2 обола; всего на последнюю в 410/09 г. выдано почти 17 талантов; самая большая из известных нам выдач за одну пританию – более 8 талантов; следовательно, тогда получали диобелию ежедневно приблизительно 4000 граждан [329]. В 407/06 г. в течение одной только притании более десяти раз происходила выдача «на диобелию», иногда даже по два раза в день и такими суммами, которые подчас поражают своей незначительностью, например 2 (по другому чтению – 12) драхм, 6 драхм 31/2 обола. Очевидно, всякая капля, поступавшая в казну, тотчас уходила на диобелию (У. фон Виламовиц-Мёллендорф). Понятно, что эта новая раздача истощала еще более финансовые средства афинян. Через несколько лет, по предложению некоего Калликрата, к 2 оболам прибавлен был еще один обол. Но диобелия, даже и в увеличенном размере, в сущности, мало помогала: по поводу подобных денежных раздач Аристотель замечает, что это все равно, что лить воду в бездонную бочку. Государство приходило на помощь населению еще и другим способом: оно возобновило постройки, в особенности Эрехтейона. Как показывают обрывки сохранившихся в виде надписей счетов, плата за работу шла главным образом художникам и ремесленникам из метеков, а затем рабочим из свободных граждан и рабов [330].
После поражения при Кизике спартанцы предлагали заключить мир на условии, чтобы за обеими сторонами осталось то, чем они владеют. Но крайняя демократическая партия в Афинах, с Клеофонтом во главе, в надежде на дальнейшие успехи, не хотела и думать о мире на таких условиях. Война продолжалась. Алкивиад берет Селимбрию, осаждает и принуждает к сдаче Византии. Таким образом, проливы были теперь в руках афинян. Настал момент, когда Алкивиад решается отправиться в Афины. Он является сюда (408 г.) как триумфатор, со 100 талантами денег, с богатой добычей и трофеями, в числе которых были захваченные неприятельские корабли [331]. Народ толпами устремился в Пирей, навстречу победителю. Отношение к Алкивиаду, по-видимому, совершенно изменилось. Враги его должны были на время смолкнуть. Казалось, говорит один из наших источников, это был другой город, не тот, который его изгнал: с таким восторгом встречали Алкивиада. Победы флота представлялись делом его одного; его личность всех затмила. В совете и в народном собрании Алкивиад выступил со своими оправданиями. Никто не возражал… Произнесенное над ним проклятие в торжественной форме было взято назад, столбы с приговором постановлено было бросить в море, взамен конфискованного имущества Алкивиад вознагражден почетными дарами. Ему было поручено высшее командование на суше и на море, и он был облечен неограниченными полномочиями во всем. Обаяние Алкивиада еще более усилилось, когда во время Элевсинских празднеств, благодаря его мерам, в Элевсин могла отправиться процессия по священной дороге, а до тех пор в течение нескольких лет, со времени занятия спартанцами Декелей, ввиду опасности со стороны неприятеля, процессия отправлялась морем, на судах, без обычных церемоний. Перед Алкивиадом, казалось, открывалась возможность захватить власть в свои руки, сделаться тираном в Афинах. Одни из афинян, принадлежавшие к высшим слоям, надеялись, что в его лице нашли человека, который в состоянии открыто и смело выступить против демоса, а неимущие, наоборот, смотрели на него как на своего лучшего защитника, «соратника», который вместе с ними повергнет город в смятение и придет на помощь их бедности (Diod., XIII, 68). Алкивиад так привлек к себе простых и бедных, говорит Плутарх, что те питали удивительное страстное желание подчиниться его тирании, а некоторые подступали к нему с требованиями, чтобы он, пренебрегши завистью и отвергнув псефизмы, законы и «глупости», губящие государство, действовал по своему усмотрению и воспользовался обстоятельствами, не боясь сикофантов (Alc., 34). От Алкивиада ожидали своего рода «социал-демократической тирании» [332]. Но на этот путь Алкивиад не вступил…
Сопровождаемый преувеличенными надеждами и ожиданиями блестящих побед, Алкивиад покинул Афины во главе флота. Между тем действительность далеко не соответствовала
