А еще во время этого своего первого итальянского похода генерал Бонапарт, как он сам потом признавался, пережил одну ночь, проведенную в глубоком и тяжелом раздумье. Предметом его размышлений было: долго ли ему еще одерживать победы «для этих адвокатов», рисковать ради них жизнью? И под утро дал себе однозначный ответ: с этим пора заканчивать. Но действовать надо осмотрительно, а не очертя голову. Директория - это какое-никакое, но порождение революции, а революция имеет еще крепкие корни в душах миллионов французов. Так что пока он ограничился тем, что взял на себя ведение мирных переговоров с Австрийской империей в городишке Кампо-Формио.
Бонапарт провел их блестяще, доказав, что дипломат он не менее сильный, чем полководец. Ситуация была непростой: он одержал яркие победы, но за поражения рейнских армий надо было чем-то платить. Расплатился же он ни в чем не повинной Венецией. Причем отдал ее империи не всю, а только сам город - прочие владения великой когда-то республики, так называемую терраферму, записал на свой счет.
Узнав об этом дележе, престарелый дож устремился молить героя о пощаде, но тот даже не согласился принять его. «Я не могу разговаривать с тем, с чьих рук капает французская кровь». Негодова
ние более чем напускное: Бонапарт имел в виду то, что. в Венеции при сомнительных обстоятельствах был убит капитан французского судна. И это оказалось достаточным предлогом, чтобы прекратила свое более чем тысячелетнее славное существование республика в адриатической лагуне.
За Францией закреплялась значительная часть Бельгии - и так уже несколько лет как захваченная у австрийцев.
Из итальянских завоеваний была образована Цизальпийская республика - по сути своей марионеточное государство, но проведенные там вскоре антифеодальные реформы обеспечили французам некоторую поддержку демократических слоев населения. В расчете на них же был создан представительный совещательный орган, но верховная власть принадлежала присланному из Парижа комиссару. В республике оставались французские войска, которые она должна была содержать за свой счет.
Для широкого европейского общественного мнения Бонапарт распространял версию, что итальянский народ, избавленный от ига предрассудков и притеснений, с воодушевлением встретил освободителей. А как генерал относился к итальянцам на самом деле, можно судить по его донесению Директории: «Вы воображаете себе, что свобода подвигнет на великие дела дряблый, суеверный, трусливый, увертливый народ… В моей армии нет ни одного итальянца, кроме полутора тысяч шалопаев, подобранных на улицах, которые только грабят и ни на что не годятся» («шалопаи» пригодились в 1812 г. под Малоярославцем).
Республики, подобные Цизальпийской, вскоре были образованы в Голландии (Батавская республика) и Швейцарии (Гельветическая республика).
Бонапарт впервые вершил по своей воле судьбы народов, а Директория смотрела на такое самочинство и делала вид, будто так и надо.
Что вести себя подобным образом разумнее всего, подтвердилось, когда триумфатор вернулся в Париж - это произошло 7 декабря 1797 г. Через три дня было устроено всенародное торжество, на улицы высыпали несметные толпы народа. В Люксембургском дворце генерала встречали все члены Директории. С приветственными речами обратились фактический глава ее Баррас, министр иностранных дел Талейран (этот лучше всех в мире умел держать нос по ветру), другие сановники.
И эти приветствия, и восторженные крики народа Бонапарт принимал как должное, с видом человека, знающего себе цену. Но он знал цену и овациям: «Народ с такой же поспешностью бежал бы вокруг меня, если бы меня везли на эшафот».
Суворов, узнав о подвигах новой звезды первой величины в своем именьице Кончанском, куда его упек император Павел, молвил с тревожной иронией: «Далеко шагает мальчик, пора остановить».
***В отсутствие Бонапарта Директории пришлось пережить весьма опасные события. А если бы не он, хоть и отсутствующий, они могли повернуться куда как круто.
Когда французские войска вступали на венецианскую террафер-му, из города, опасаясь быть захваченным, сбежал некий граф д'Ан-трэг, активный роялист, агент Бурбонов. Укрыться он решил в Триесте, но там попал в руки генерала Бернадота. При задержании у него обнаружили портфель с подозрительными бумагами.
Портфель немедленно доставили Бонапарту. Тот просмотрел содержимое и напрягся. Это была переписка, из которой неопровержимо следовало, что знаменитый генерал Пишегрю, завоеватель Голландии, ныне председатель «совета пятисот», состоит в заговоре, в который в одном только Париже вовлечено множество аристократов и тех представителей крупной буржуазии, которые считают, что реставрация Бурбонов пойдет им во благо.
Командующий хотел было сразу переправить улики в Париж Баррасу. Не то, чтобы ему очень хотелось сохранить Директорию - но он уже не мог допустить, чтобы ее место занял кто-то другой, а не он сам. Однако, просматривая бумаги дальше, он был неприятно удивлен: в письме одного эмигранта упоминалось его имя. Отправитель утверждал, что он побывал в ставке генерала Бонапарта и пытался наладить с ним отношения.
Конечно, чего тут особенного - мало ли кто толчется в ставке победителя, особенно когда военные действия уже прекращены. Никакого обвинения выдвинуто быть не может, но все же… Однако просто избавиться от письма было нельзя - в нем же содержались самые веские улики против Пишегрю.
Выход Наполеон нашел быстро. Он приказал привести к себе д'Антрэга и поговорил с ним наедине. Предложение было из тех, от которых не отказываются: в обмен на свободу граф переписывает письмо так, будто оно отправлено им самим. Все улики против Пишегрю остаются, а строки, содержащие отчет о визите к генералу Бонапарту - опускаются.
Что произойдет в случае отказа - д'Антрэгу было ясно без слов. Он тут же написал продиктованный ему текст и поставил свою под пись. Наполеон сдержал свое слово: в ту же ночь графу устроили безопасный побег, и он поспешил раствориться в просторах монархической Европы.
Баррас, получив посылочку из Италии, был в некотором смятении. Из пяти директоров твердых республиканцев было трое, включая его самого. Карно явно до конца не определился - а ведь это был фактически военный министр. Что касается Бартелеми, то имелись сведения о его сомнительных связях.
О существовании хорошо организованного подполья, во главе которого стоят аристократы, Баррас знал: понятно, что при подавлении вандемьерского мятежа картечь Бонапарта сразила лишь малую часть роялистов. Но что дело на этот раз зашло так далеко, что среди предводителей Пишегрю - это было неожиданностью.
Однако глава Диретории человеком был решительным. Он сразу же отдал необходимые распоряжения, и ночью 18 фрюктидора (4 октября 1797 г.) были произведены многочисленные аресты. Среди задержанных были Бартелеми и Пишегрю, Карно успел сбежать (к счастью для человечества - его сыну Никола, будущему великому физику, основателю термодинамики, был всего год, и ему, конечно же, требовалась отцовская забота. Сам Лазар Карно впоследствии был прощен Наполеоном и в период Ста дней занимал пост министра внутренних дел). Никаких роялистских выступлений ни в Париже, ни в провинции не было. Большинство арестованных выслали в Гвиану: там климат не самый подходящий для европейцев, и увидеть берега родины спустя годы довелось не всем.
«Директория победила, республика была спасена, и победоносный генерал Бонапарт из своего далекого итальянского лагеря горячо поздравлял Директорию, (которую он уничтожил спустя два года) со спасением республики (которую он уничтожил спустя семь лет)» (Е.В. Тарле).
Конечно же, несмотря на искрение восторги, независимое поведение Бонапарта в Италии внушало обновленной Директории опасения. Но что это военный гений - сомневаться не приходилось, а у республики был враг пострашнее разбитых австрийцев - Англия. Баррас хотел бы нацелить победоносного генерала на завоевание Альбиона.
Но Бонапарт рассуждал иначе. Важнейшее колониальное владение Англии, чуть ли не главный источник ее богатства - Индия. Так далеко большую армию сразу не переправить, тем более, что в прошлых войнах Франция потеряла все свои опорные пункты на востоке. Значит, надо действовать поэтапно. Захватить, к примеру, сначала Египет - оттуда уже куда ближе.
Да и сама по себе страна пирамид - ключ к торговле и с Левантом (юго-восточным Средиземноморьем), и с более отдаленными экзотическими странами. Такой ключик давно хотелось заполучить французской буржуазии. И для того, чтобы вывести колонистов из страдающей от аграрного кризиса Франции, Египет - страна обетованная, не хуже Америки.
