расколото непрерывными восстаниями, а власти фараона угрожало множество амбициозных вельмож. Потеряв статус единственного легитимного наследника Гора – источника полноты царской власти, фараон заодно утратил свою исключительную связь с отцом Гора, Осирисом. Последовавшая «демократизация» загробной жизни давала каждому надежду оказаться достойным стать – Осирисом после смерти[45].
Теперь важен был не социальный статус человека при жизни, а его вклад в поддержание космического порядка – маат. Даже если мир стремился к распаду, скоординированные усилия богов и людей во главе с фараоном могли гарантировать неприкосновенность гармонии космоса еще на какое-то время. Невозможно было избежать цикличности всего сущего, как и отложить на неопределенный срок победу хаоса, олицетворяемого Апопом, – и всё же поддержание маат считалось величайшей моральной задачей отдельно взятого человека и критерием, по которому можно было судить о том, достоин ли он оказаться на Полях Иалу после смерти.
Таким образом, кризис Первого переходного периода принес египтянам весть надежды. Счастье было возможно и в этой, и в последующей жизни, а справедливая награда за благие поступки – равно как и наказание за дурные – не ускользнут от абсолютного мерила суда Осириса, Господина Подземного царства.
21
«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» – эти слова Льва Толстого применимы и к цивилизациям. В надирах истории, когда мир превращается в непригодные для жизни пустоши, гений каждого народа обнаруживает в себе творческие пружины, о которых прежде и не подозревалось. Реакцией воображения на травму катастрофы нередко становится устремление к новому пониманию смысла жизни и мистерии реальности.
Для жителей Древней Месопотамии шок смертности открыл новый взгляд на жизнь, сосредоточенный на представлении об отсутствии надежды. Египтяне, напротив, преодолели коллапс Первого переходного периода с отчетливо обнадеживающим представлением о грядущем, в центре которого находилась фигура Осириса.
Катастрофы можно уподобить топору, и расколотое этим топором средиземноморское воображение разделилось на два направления – надежды и ее отсутствия. На протяжении последующих тысячелетий из этих ветвей будут произрастать две различные традиции, для каждой из которых характерны свои особые идеи и жизненные практики.
Перспектива, определяемая надеждой, предполагает, что воздействие сверхчеловеческих сил и напасть мирских печалей можно преодолеть, достигнув продолжительного состояния радости – если не в этой жизни, то уж точно в следующей. Боги и люди, объединенные общим стремлением к освобождению, ведут одну и ту же борьбу с жестоким детерминизмом хаоса. Законом Вселенной является свобода, а не судьба – но свободу, как и маат, можно сохранить только с помощью постоянных усилий. Спустя много столетий из этой ветви воображения возникнут отдельные ключевые постулаты средиземноморского христианства с его акцентом на человеческой свободе, божественной благодати и всеобщем искуплении. Средиземноморские христиане возродят и веру египтян в магию при помощи таких ритуалов, как причастие и исповедь, способных изменить судьбу отдельно взятого человека и повлиять на сам порядок вселенной. Действие позволяет человеку выходить за рамки своей участи и уподобляться Богу, достигая теозиса (обожения).
Перспектива безнадежности древних жителей Месопотамии открывала совсем иной горизонт. С этой точки зрения космосом управлял вечный порядок, универсальные законы которого не поддавались переменам. Никакие ритуалы, молитвы или магия не способны позволить людям выйти за рамки своей судьбы. Отсюда важность разработки астрологического учения, позволявшего жителям Месопотамии наперед читать начертанное в небесных «Таблицах судеб»[46]. Высшим проявлением мудрости здесь выступало знание неизбежного, а не стремление к свободе.
Для древних греков космический порядок также не выступал слепой силой, которой неведома пощада. В представленных в древнегреческом эпосе историях о людях и богах роль подлинного космического протагониста исполняла Ананке – сила Необходимости.
Подлинным героем, подлинной темой, подлинным центром «Илиады» является сила. ⟨…⟩ Мы постоянно наблюдаем здесь, как отношения силы изменяют человеческую душу, как увлекает и ослепляет душу сила, которую она, казалось бы, имеет в своем распоряжении, как сгибает душу гнет силы, когда она ему подвергается. ⟨…⟩ Сила есть то, что превращает в вещь каждого, на кого она воздействует[47].
Изменить законы Ананке были неспособны даже боги. Они тоже были лишь предметами, пребывавшими под ее властью. Например, в одной из сцен «Илиады» Зевс понимает, что его сын Сарпедон должен погибнуть от руки греческого героя Патрокла. Однако Зевс бессилен его спасти, и ему остается лишь сетовать на диктат судьбы – сына и собственной:
Горе! Я зрю, Сарпедону, дражайшему мне между смертных,
Днесь суждено под рукою Патрокловой пасть побежденным!
⟨…⟩
…отец и бессмертных и смертных
Росу кровавую с неба послал на троянскую землю,
Чествуя сына героя…[48]
22
Сколь бы мрачной ни была перспектива отсутствия надежды, она не была лишена защитных ресурсов. Даже не стремясь изменить неизбежный ход событий, она сулила нечто более действенное в ответ на невзгоды, чем головокружение от свободы. Принимая трагическую судьбу, человек расширял свое представление о собственном месте в космосе, укрепляясь в позиции достоинства и благородства, благодаря чему становился неуязвимым для ударов времени и истории. Такое отношение к судьбе составляло суть и благородства, и добродетели – именно в этом заключалось арете (добродетель), экзистенциальное снадобье от отчаяния, двойной эталон нравственного совершенства. Внутреннее достижение арете включало действия человека в тайный ритм Вселенной, наполняя людей аурой красоты.
Музыка гомеровских стихов, совершенство греческой скульптуры и методичность месопотамской ирригации были не просто деяниями технического гения. Устраиваясь внутри собственных творений, подобно действующим лицам внутри сюжета, люди могли заявлять о своем благородстве, несмотря на влечение космоса к ничтóжению и уничтожению. Лишь ритмическая гармония стихов была способна восполнить те разрушения, о которых повествуют греческие эпические поэмы, точно так же как совершенство математических расчетов компенсировало неизбежность судьбы, которую предрекала месопотамская астрология. Лишенная обещаний будущего избавления и рожденная самим отсутствием надежды красота преподносила форму искупления, которое существовало здесь и сейчас, было трагическим и героическим, разочаровывающим и экстатическим.
Там, где история являет только границы и стены, поэзия, по ту сторону вражды и противоборства, открывает таинственное предопределение, делающее достойными друг друга соперников, обреченных на роковой поединок. Гомер и ждет воздаяния лишь от поэзии, похищающей у вновь обретенной красоты секрет справедливости, недоступной истории. Она одна возвращает помраченному миру достоинство, поколебленное высокомерием победителей, молчанием побежденных. Пусть иные негодуют на Зевса и дивятся тому, что «допускает душа» его, «чтоб нечестивцы участь имели одну с теми, кто правду блюдет» ⟨…⟩ Что до Гомера, то он не удивляется, и не возмущается, и не ждет никакого ответа. Где в «Илиаде» добрые? где злые? Мы видим лишь страждущих и труждающихся людей – воинов, из которых одни побеждают, другие погибают[49].
