Лен: Батист, кембрик, голланд, локрем, холст, клеенка
Шерсть: Пурпур, тонкое сукно, скаммель, кирза, рассет, серж, фризадо, бобрик, кендаль, хлопок, фланель, камвол, байка, сейс
Смешанная ткань: Золотая ткань, серебряная ткань, шелк с золотыми или серебряными нитями, камлот (легкая смесь шелка и льна), кипр (почти прозрачная смесь шелка и льна), моккадо (бархат, сделанный из шерсти), бумазея (льняная или камвольная основа и уток из хлопка или шерсти) и линзивулзи (грубая смесь льна и шерсти)
В вышеприведенном списке первыми идут более высококачественные ткани, а затем — по возрастанию грубости материала. Батист тонкий, как паутинка, из него шьют гофрированные воротники, манжеты и шейные платки. Кембрик очень белый, из него делают лучшие рубашки, сорочки и воротники. Голланд тоже белый: из него горожане и горожанки шьют себе рубашки, сорочки, накрахмаленные воротники и фартуки. Рабочие для той же цели используют локрем, а самые бедные шьют себе платья из линзивулзи. Ткань — это символ класса, так что если вы хотите продвинуться в обществе, купите дорогую ткань и отнесите ее портному. Стоит отметить, что несмотря на название, настоящий хлопок во всем вышеприведенном списке используется только в бумазее: во всех остальных случаях «хлопок» — это легкая шерсть. Лишь под конец правления Елизаветы с Востока начнут завозить настоящую хлопчатобумажную ткань — миткаль.
С цветами все сложнее. Елизавета выросла, слывя любительницей очень скромной одежды, которую современники называли «печальной» (в данном случае — темных цветов). Писатели-пуритане хвалят ее за то, что в первую половину правления она не выставляла роскошь напоказ, часто нося простые черно-белые одежды. Белый означает «чистоту», а черный — «постоянство», так что вместе эти цвета означают «вечную девственность». Но за этой простотой стоит нечто большее, чем осторожность перед лицом общественного мнения и символ королевы-девственницы. В Англии сравнительно мало сильных природных красителей. Пурпур добывают из средиземноморских моллюсков — на унцию краски их уходит 30 тысяч. Ярко-красную краску добыть лишь немногим легче, так что она символизирует аристократическое богатство и власть римской церкви. Ее получают из четырех основных источников. Оранжево-красную краску можно получить из цезальпинии, или «бразильского дерева»; когда-то ее привозили в виде порошка из Азии, но сейчас ее в основном добывают в Новом Свете португальцы (они даже назвали в честь этого дерева целую страну, Бразилию). Более яркий красный цвет, которым красят шерстяную ткань, называемую пурпуром, получают из кермесов — насекомых-паразитов, живущих на вечнозеленых дубах Средиземноморья; беременных самок умерщвляют уксусом, сушат на солнце и достают из чрева червеподобные личинки. Когда их скатывают в маленькие шарики, называемые «зернами» (grains), и окунают в воду, получается ярко-красная краска под названием «grain» — отсюда происходит слово «ingrained» («пропитанный»), а также связанное с червями слово «vermillion» («ярко-красный»). Третья ярко-красная краска — кошениль, добываемая из насекомых, живущих в испанских владениях в Латинской Америке. Единственная красная краска, легкодоступная в Англии, — марена, качество которой сильно зависит от качества почвы. Чтобы сделать английский «пурпур» (этот цвет, правда, скорее фиолетовый), нужно смешать марену с единственным местным натуральным синим красителем, вайдой. Зная о дефиците ярких красок, вы уже не удивитесь тому, что Елизавета предпочитает белый и черный цвета. Они принижают ценность испанских богатств и подчеркивают символическую непорочность и постоянство ее собственной одежды. Если смотреть с вашей точки зрения, то впервые появиться при дворе в плаще, окрашенном кошенилью, — не очень-то хорошая идея[58].
Избегание всего иностранного не распространяется на фасоны. Англичане беззастенчиво заимствуют все, что им нравится, отовсюду, где это найдут. Придворные привозят из зарубежных поездок новые фасоны и материалы для себя и своих жен, матерей и сестер. Они узнают о новой моде в Голландии, Италии и Германии, принимая у себя дома иностранных джентльменов и леди. Королева получает в подарок портреты королей континентальной Европы, на которых в том числе демонстрируется и последняя мода европейских королевских дворов. Кроме того, информация о новой заморской моде появляется и благодаря кукольным платьям, которые присылают из Франции (лишь скопировав фасон, родители отдают куклу дочери, чтобы играть); в 1559–1560 годах через лондонский порт ввезли кукол на общую сумму 178 фунтов 3 шиллинга 4 пенса[59].
Результатом интереса ко всему новому становится эклектичный стиль: испанские рукава смешиваются с французскими платьями и голландскими плащами. Драматург Томас Деккер отмечает:
Одежда англичанина похожа на тело изменника, которое повесили, выпотрошили и четвертовали, после чего по частям вывезли в разные страны: его гульфик — в Дании, воротник дублета и живот — во Франции, узкие рукава — в Италии, короткая бахрома на поясе — у мясницкого лотка в Утрехте, широкие накидки говорят по-испански… таким образом, мы насмехаемся над другими народами, которые подчиняются одной и той же моде, но при этом воруем понемногу у каждого из них, чтобы укрепить свою гордость.
Сама королева с большим энтузиазмом поощряет такое «сорочье» поведение. Более того, ее можно смело объявить одной из величайших покровительниц моды в истории. Читая перепись ее одежды и личных украшений в королевских дворцах в 1600 году, мы видим, что у нее было 102 французских платья, 67 круглых платьев, 100 свободных платьев, 126 нижних рубашек, 136 юбок, 125 нижних юбок, 96 плащей, 85 дублетов и 99 «одеяний» (костюмов, надеваемых в особых случаях — например, на коронацию или для выступлений в парламенте). Кроме того, она держит 2 одеяния, 26 французских платьев, 14 круглых платьев, 27 свободных платьев, 23 нижние рубашки, 58 юбок, 27 нижних юбок, 41 плащ и 38 дублетов у главного гардеробщика в Блэкфрайарс. Именно благодаря разнообразию в одежде она стала «иконой стиля». Несмотря на то что за все время правления на нее работало всего два портных — Уолтер Фиш до 1582 года и Вильям Джонс после этого времени, — она часто привозила платья из Франции, чтобы их копировали; между 1571 и 1577 годами для нее шьют четыре испанских платья. Она просит графа Лестера написать его итальянским знакомым в Антверпене, чтобы те достали для нее новые корсажи из Италии и Испании. Она покупает венецианские платья и просит сшить себе еще несколько «по итальянской моде». Многие ее короткие рубашки, сорочки и платья — из Фландрии. В 1569-м она просит Уолтера Фиша заменить подкладку ее «голландского платья из черного бархата с испанскими рукавами» белой тафтой. У нее есть даже польское платье из черного бархата. Несмотря на то что за всю жизнь она ни разу не выехала за рубеж, гардероб у нее — как у бывалой путешественницы.
Не стоит и говорить, что пуританам не нравится причудливая заграничная мода. Джон Эйлмер пишет о Елизавете в 1559 году: «Я уверен, что ее девичьи одежды, которые она носила во времена короля Эдуарда, заставляли стыдиться жен и дочерей аристократов, разодетых и раскрашенных, словно павлины». Но когда одежда королевы в 70-х годах становится богаче и пышнее, придворные тоже начинают одеваться подобным образом. В 1577 году Вильям Гаррисон оплакивает «фантастические причуды нашего народа»:
Я не могу найти лучшего способа порицать эту гнусность, кроме как подробно описать наши одежды: настолько мы изменчивы, что сегодня все хотят выглядеть как испанцы, завтра самыми лучшими и очаровательными считают французские игрушки, затем все начинают гоняться за алеманнской [немецкой] модой, потом постепенно переходят к турецкому платью, потом к мавританским халатам, берберской шерстяной одежде, мандильонам, надетым в направлении Колли-Вестон [то есть набок], и коротким французским брюкам; в результате получается милое облачение, которое уродует моих соотечественников едва ли не больше, чем дублет — собаку. И, поскольку фасоны столь разнообразны, мы видим дороговизну и любопытство, неумеренность и тщеславие, помпезность и показуху, перемены и многообразие и, наконец, изменчивость и причуды: нет в Англии ничего более постоянного, чем непостоянство в одежде. О, как же высоко в наше время ценят тело и как мало — душу!
Филип Стаббс в «Анатомии оскорблений» (1583) высказывается еще язвительнее. Он заявляет, что «нося одежду более красивую, роскошную и дорогую, чем приличествует нашему состоянию, призванию или положению, мы надуваемся от гордости и начинаем думать о себе больше, чем должно низким земным существам и жалким грешникам». В таком же стиле он разглагольствует еще 144 страницы, браня воротники, шляпы, прически, «страннейшие дублеты» и «дорогие нижние чулки», не щадя ни мужчин, ни женщин, но с немалым удовольствием говорит, что «их гнусное тряпье нужно разорвать и бросить им в самодовольные лица». Его обличения невероятно энергичны. В какой-то момент, описывая своих собратьев-англичан, он заявляет: «Ни либертины, ни эпикурейцы, ни даже самые подлые атеисты из всех, что когда-либо жили, не превосходили сей народ в гордыне».
