(1893). Создается большое количество изобретений, которые помогают облегчить человеческий труд и жизнь: динамо-машина, динамит, железобетон, электрическая лампа, кинематограф, рентгеновский луч, вертолет, аэроплан, электрический трамвай, конвейер для сборки автомобилей.
Большая часть населения Европы к концу XIX века была грамотной, а начальное образование – всеобщим. Наука открывала человеку новые горизонты познания окружающего мира. Наблюдая эти стремительные перемены, было сложно не верить в лучшее будущее, в мирное поступательное развитие цивилизации; вечный, или хотя бы долгий, мир казался вполне достижимым.
Именно поэтому период европейской истории между последними десятилетиями XIX века и 1914 годом получил название la belle époque (фр. «прекрасная эпоха»). Многие были склонны не замечать опасных сторон технического прогресса, который стимулировал создание новых технологий уничтожения, очень многие недооценивали накапливающиеся политические противоречия, столкновения экономических интересов.
Конечно, определенная часть европейской интеллигенции в конце XIX века различала в будущем черты возможной катастрофы, поэтому параллельно с оптимистическим взглядом на грядущее формируется так называемый синдром конца века, или fin de siècle (фр. «конец века»). То есть мироощущение, которое характеризуется чувством неуверенности в завтрашнем дне, состоянием тревоги, предчувствием грядущей катастрофы. Это отражено во многих произведениях искусства рубежа XIX–XX веков: «Слепые» Мориса Метерлинка, «Будденброки» Томаса Манна, «Сага о Форсайтах» Джона Голсуорси, «Остров пингвинов» Анатоля Франса, «Вишневый сад» Антона Чехова.
Возможно, одно из самых ярких визуальных воплощений fin de siècle – картина норвежского художника Эдварда Мунка «Крик» (1893): на фоне кроваво-красного заката изображена фигура кричащего человека, чье бесполое лицо похоже на череп. Человек плотно зажимает уши ладонями, будто этот крик может его убить. На заднем плане видны удаленные силуэты двух незнакомцев, которые кажутся совершенно равнодушными к происходящему.
Предчувствие грядущих катаклизмов не обмануло человечество: политические и экономические конфликты между соперничающими капиталистическими странами привели к Первой мировой войне, которая показала окончательный разрыв разума и научно-технического прогресса с человеческой нравственностью. Повторю, что все новейшие научные открытия были использованы для создания новых видов вооружения: танков, отравляющих газов, тяжелой артиллерии, пулеметов, самолетов, подводных лодок. Целью науки отныне не являлся человек и его жизнь. Теперь наука существует автономно от всего человеческого и решает свои проблемы, абстрагированные от жизни и морали. Франц Кафка выразил этот трагический парадокс в афоризме: «Клетка пошла искать птицу»[20].
Справедливости ради стоит сказать, что наука всегда обслуживает войну, но опять-таки подобного размаха техногенного кошмара человечество еще не видело. В битве на реке Сомма (1916) за четыре месяца было убито около 1 200 000 человек, что сделало это сражение одним из самых кровопролитных в истории человечества. Имейте в виду, что жертв было бы гораздо меньше, если бы не грандиозные научные достижения начала XX века. 10 миллионов погибших в Первой мировой войне – это чудовищный и позорный триумф науки и новых технологий.
Кроме Первой мировой войны, важнейший фактор, формирующий новую модель интерпретации жизни в XX веке, – разрушение христианской картины мира. В XX столетии христианство не исчезает, но мировосприятие, система понятий и ценностей, характерные для данной религии, «перестают доминировать в духовной жизни общества и пронизывать все сферы существования» (Юлиана Каминская)[21]. Это духовная тенденция отразилась в книгах многих философов и писателей XX века: Жан-Поля Сартра, Альбера Камю, Франца Кафки, Джеймса Джойса, Луи Фердинанда Селина, Сэмюэля Беккета, Эжена Ионеско и других.
Однако необходимо добавить, что в 1930–1950-е годы в европейской культуре начинается не только разрушение христианской картины мира, но и параллельный процесс регенерации христианских ценностей. Эта тенденция выражается в трудах многих философов и теологов (Жана Маритена, Габриэля Марселя, Пьера Тейяра де Шардена, Карла Барта, Пауля Тиллиха), а также писателей (Гилберта Честертона, Томаса Элиота, Клайва Льюиса, Грэма Грина, Ивлина Во, Франсуа Мориака). Как пишет Ольга Ушакова, «…для всех этих художников религия является единственной гарантией сохранения подлинных духовных ценностей, спасения европейской культуры “от самоубийства”»[22]. В этом курсе лекций вы увидите, что в творчестве Франца Кафки переплетаются обе тенденции духовной жизни европейской цивилизации.
Давайте задумаемся, зачем человеку нужна религия? Важнейшая функция любой религиозной концепции – объяснительная. То есть христианство, иудаизм, ислам, буддизм, индуизм и другие духовные модели дают нам очень важное знание: они рассказывают, как появился мир, как он устроен, чем он закончится, какое место в этом мире мы занимаем, по каким законам и ради чего мы должны жить, что будет с нами после смерти. Религия как один из способов интерпретации мира рисует человеку духовную карту его судьбы, жизни и смерти.
Но в контексте трагического и кровавого XX века христианская концепция в глазах многих людей была дискредитирована и оказалась неспособной интерпретировать жестокую реальность нового столетия. Конечно, процесс разложения христианской модели мира начался задолго до XX века. Возможно, с самого начала истории христианской религии человек стал испытывать сомнение в ее постулатах. Однако события нового столетия, а также альтернативные научные теории происхождения и развития мира самым наглядным и болезненным образом показали несостоятельность традиционного мировосприятия, отраженного в христианстве.
В романе Анри Барбюса «Огонь» (1916), который рассказывает о катастрофе Первой мировой войны, есть важный эпизод, иллюстрирующий эту мысль. Пилот летит над линией фронта и видит с высоты, как одновременно на французской и немецкой территориях солдаты принимают участие в обряде литургии:
Чем больше я снижался, тем ясней я видел, что эти две толпы одинаковы, совсем одинаковы, так что все казалось нелепостью. Любая из этих двух церемоний была отражением другой […]. Я услышал рокот, единый рокот. Я разобрал, что это молитва; это было единое песнопение; оно поднималось к небу мимо меня. […] Я летел очень низко и расслышал два возгласа, единый крик: «Gott mit uns!»[23] и «С нами бог!» В эту минуту в мой самолет попала шрапнель.
Раненый покачивает перевязанной головой. Его мучает это воспоминание. Он прибавляет:
– В эту минуту я решил: «Я сошел с ума!»
– Это жизнь сошла с ума, – говорит зуав.
У рассказчика горят глаза; он словно бредит; он старается высказать неотвязную мысль.
– Да как же это? Вы только представьте себе: две одинаковые толпы, обе выкликают одинаковые и все-таки противоположные слова, испускают враждебные и в то же время однородные крики? Что должен ответить господь бог? Я знаю, что он знает все, но, даже зная все, наверно, не знает, что делать. […]
– Да богу на нас плевать, не беспокойся!
– И что тут удивительного? Ведь ружья тоже говорят на одном языке, а это не мешает народам палить друг в друга, да еще как!
– Да, – замечает летчик, – но бог-то один. Я еще понимаю, что люди молятся, но куда эти молитвы доходят?[24]
Но человек – не камень и не плесень, он не может жить в пустоте, ему нужен смысл, необходим проводник, который сможет объяснить причину его пребывания на земле и структуру Бытия. Поэтому, по справедливому утверждению Юлианы Каминской, из-за кризиса христианской картины мира в XX веке актуализировались альтернативные модели объяснения жизни: наука, искусство, философия, политика[25]. Все перечисленные феномены культуры часто называют «субститутами религии», так как их объединяет общая цель – объяснить человеку устройство мира, истолковать цель и принципы человеческого существования. Однако эти модели интерпретации жизни тоже оказываются несостоятельными в контексте
