Я где-то здесь, я кто-то. Кто-то-я
любуется началом этой смерти,
пока еще нетвёрдая земля
не обрела повадки сильной тверди.
Виталий Кальпиди. «Летний вечер» [655] ;
Ксюша ли делает мышь, Зоя ли строит ногами,
ли преисполнен Орфей скрипом и свистом своим, —
только мерцают слова, путь выстилая словами,
чтобы, спустившись в себя, вышел опять холостым.
Сумма девяток, совру, больше, чем Первоединый;
пятый для третьей что сад, где наступает Эрот,
отцеподобно неся хлебы, цветы и маслины,
а на агапу? на пир? – кто-то не я разберет.
Андрей Поляков. «Хоэфоры (Dis manibusque sacrum)» [656].
Местоимение кто может только подразумеваться:
Айвазовский перед морем лихоимства
с кисточками разной толщины
и шерстистости
П. Филонов от Союза Молодежи
на пиру отцов официальный гость
но без места без прибора
свой Малевич на столе святого Казимира
с воем-скрипом на цепях пополз Кандинский
новое взошло паникадило
в барабане церкви старовизантийской
и конечно мы без имени без рода
неизвестно я или не-я
это видит из толпы у входа
из безвидности из недобытия
Виктор Кривулин. «Сонет с обратной перспективой» [657].
В стихотворении Льва Лосева форма умирает может быть истолкована двояко – и как правильная форма 3‐го лица, если что – подлежащее в придаточном изъяснительном предложении, и как аномальная при местоимении я, если что – союз:
Я не знал, что умирает. Знали руки, ноги, внутренние органы,
все уставшие поддерживать жизнь клетки тела. Знало даже
сознание, но сознание по-настоящему никогда ничего не знает,
оно только умеет логизировать:
поскольку сердце, желудок, большой палец правой ноги и проч.,
подают какие-то сигналы,
можно сделать вывод, что жизнь данного тела близится к концу.
Однако все части тела,
в том числе и производящий сознание мозг,
были не-я.
Лев Лосев. «Игра слов с пятном света» [658].
У Алексея Цветкова координационная аномалия предстает своеобразной грамматической метафорой того высказывания, которое содержится в тексте:
так на границе сна и яви
смыкая можно и нельзя
тень спрашивает это я ли
в летейском ялике скользя
сошлись голконда и голгофа
в земле загробного житья
и первое лицо глагола
употребить не может я
Алексей Цветков. «Когда летишь через атлантику…» [659].
Во многих случаях авторы без каких-либо пояснений и двойной отнесенности глагольных форм образуют сочетания типа я сидит:
Это дерево губить
что-то неохота,
ветром по небу трубить —
вот по мне работа.
Он гудит себе гудит,
веточки качает.
На пенечке кто сидит?
Я сидит, скучает.
Лев Лосев. «Песня» [660] ;
наигравшись в привиденья
снег утратил прежний вид
рухнул навзничь без движенья
он – лежит, а я – летит
я плывет со мною рядом
приглашая всех в полет
и с небес лукавым взглядом
знак условный подает
Герман Гецевич. «Неошагаловский полет» [661] ;
Зато я никому не должен
никто поутру не кричит
и в два часа и в полдругого
зайдет ли кто – а я лежит
Эдуард Лимонов. «Я был веселая фигура…» [662] ;
Ананинья! Гоголь длинноносый,
Каракалла с десятью ногами!
Я трепещет, ничего не страшно!
На октябрьском розовом закате
Побредем по Аппиевой дороге,
В тёмные вглядимся средостенья
Кипарисов и пиний.
Елена Ванеян. «Рим» [663] ;
холуй трясется ложи блещут
и мачта гнется и скрипит
и я лицом в чужие вещи
от удивления визжит
съев ломтик меда лучше смыться
не то поймают и простят
нет я не сможет возвратиться
в заветный край простых цитат
всё что звалося сердцумило
теперь зовется обылом
твоя чернильница остыла
луна сгорела под столом
Анна Горенко. «Северъюг» [664] ;
моя жи началась с опозданием
в комнате пыли и кашля
безумных муз
ветоши
сушь приглашает в поля
на сайт москва – рязань – полночь
я мечтает говорить точно
просто
страница не найдена
Дмитрий Воробьев. «Мечта» [665] ;
а когда я вернётся куда
а когда я вернётся зачем
а когда я вернётся постой
домой шёл снег
я спать
Дмитрий Воробьев. «Секрет» [666].
Форма 3‐го лица глагола при местоимении как 1-го, так и 2‐го лица может быть отзвуком вопроса:
Кто скулит? – Я скулит,
гибели фигляр.
Что болит? Кровь болит,
каждый капилляр
Кто спасет? – Ты спасет,
жизни патриот.
Горький рот. Сладкий пот.
Ложись на живот.
Вера Павлова. «Кто скулит? – Я скулит…» [667].
Подобный аграмматизм имеет основание во вполне нормативных языковых структурах с субстантивированным местоимением я (ср. выражения: авторское «я», поэт отстраняется от своего «я»).
Если лирическая коммуникация обычно предполагает отождествление читателя с автором, то в таких фрагментах текста, как я сидит, происходит обратное: автор отождествляет себя с читателем и говорит о себе почти так, как о себе говорят дети (Петя хочет домой)[668], родители (Мама тебе не разрешает), президент (Президент согласен). В таких высказываниях говорящий как будто хочет быть понятнее, пытается упростить ситуацию, присваивая себе потенциальную речь адресата. Сочетания типа я сидит, устраняющие координацию подлежащего со сказуемым, утрируют этот способ коммуникации, так как обозначают переключение субъекта на объект внутри синтагмы. Подобные сочетания хранят в себе также историческую память о структуре высказывания: в древнерусских текстах широко представлены этикетные формулы типа я, Федька, челом бьет.
Кроме психологических, есть и собственно языковые предпосылки неизменения глагола по лицам – в русском языке грамматическое лицо глагола обозначается не всегда: в формах прошедшего времени и в сослагательном наклонении на лицо указывает только подлежащее. Отто Есперсен отмечает постепенную утрату различий в окончаниях глаголов разных европейских языков, объясняя ее избыточностью указания на лицо (когда лицо обозначено и подлежащим, и сказуемым). О полной утрате глагольного изменения по лицам в датском языке Есперсен пишет:
Подобное состояние языка следует рассматривать как идеальное или логичное,
