Горбунова – одна такая.
Хотя все-таки нельзя сказать, чтобы автор (хозяин голоса – скажем так) не пытался выйти из самотождественности, взглянуть на свою самость со стороны. В книге есть по меньшей мере одно стихотворение, в котором такой взгляд присутствует – причем одно из лучших:
Возьми меня и спрячь куда-нибудь,
как малую, но милую вещицу,
и проглоти, как колобок лисица,
слепи меня и выпеки в печи.
И искусай меня, и искушай, и скушай,
чтоб я на миг расстался сам с собой,
достань из тела, как пушинку, душу,
чтоб был ни чей, не свой, а только твой.
Хочу быть вещью, вещью для утех,
желанной вещью, надобной для всех,
свободой воли не отягощённой,
а не какой-то личностью никчёмной…
Интересно, что это, кажется, единственное стихотворение, в котором «я» – мужского рода[82]. Это как бы подчеркивает исключительность текста. Нынешняя Горбунова выбирает отстранение, но не остранение. И уж тем более – не ироническое остранение собственной субъектности.
…Да, но что-то кажется – в сравнении с первыми двумя книгами, особенно самой первой – утерянным. Прежде всего – дух безбашенной юности, дерзкой и юродивой… Не то Рембо в юбке, не то очаровательная клоунесса:
Дайте мне монетку – я поблагодарю,
Дайте мне под дых – я заговорю,
Но скажу только тем, кого я люблю,
для чего весь огонь и гон…
Этого нет, и, видимо, уже не будет. Как не будет и сарказма, веселого гиньоля – «озеро Онего с голубым снежком, по нему гуляют жмурики пешком…». Правда, порою этот гиньоль заводил Горбунову слишком далеко: местами юродство становилось болезненным и безвкусным. В любом случае, сейчас ему не осталось места. Человек стал другим, и другим стал поэт.
Так или иначе, сама способность естественно эволюционировать (в рамках своей поэтики, не впадая в эклектику) – очень хороший знак. Знак подлинности.
За неполное десятилетие Алла Горбунова сумела доказать подлинность, устойчивость и подвижность своего поэтического мира. Будущее покажет, насколько этот мир широк, глубок и высок. Но голос, данный Горбуновой от природы, рассчитан на большие масштабы. Все зависит от нее.
И дома спрятался[83]
Отрывки об Iванiве
Я думаю, что Виктор Iванiв появился в русской литературе вопреки всем правилам, но такой писатель должен был появиться.
Я несколько раз говорил о том, что 1990-е были в каком-то смысле повторением 1920-х, они должны были породить (и породили) одного-двух-трех тихих Вагиновых, и тишайших Добычиных, и много громких Тихоновых. Но где-то в самом конце десятилетия (и эпохи) должны были появиться странные мутанты, диковатые и монструозные великаны, в диапазоне от Хармса до Платонова. Такой появился только Iванiв, и мы поняли это только после его смерти. То есть не «мы»: я понял.
* * *
Мы не были коротки. Наше личное общение сводится к нескольким эпизодам. В 2010 году он выступал в Петербурге, в музее Матюшина. Тогда он был спокоен, даже флегматичен, монотонно говорил и читал, и стихи, про которые я понимал, что они хороши, в таком исполнении на меня не подействовали. Потом был финал премии «Дебют» 2012 года, участие Виктора в котором было почти контрабандным: ему уже исполнились предельные 35 лет, за плечами у него было полтора десятилетия работы и у него уже вполне была та респектабельная «глухая слава», на которую может рассчитывать современный серьезный писатель. На сей раз он был совсем иным – горячим, разговорчивым, каждую минуту готовым вступить в спор о «последних истинах», о сущности искусства. Это смущало, особенно нас, петербуржцев, любящих говорить о внешнем, о мастерстве, а последние истины держать за сжатыми губами. Надеюсь все же, мы его не обидели. Он сделал то, что не пришло в голову никому другому: записал на магнитофон наши многочасовые беседы. Возможность разговора, показалось мне, была для него важнее премиального соперничества. Была еще одна встреча, совсем странная. На даче, в соседней комнате, смотрели телесериалы. Вдруг я услышал какие-то вовсе не сериальные слова. Я вошел. На экране было лицо Iванiва. К нему обращались «Витя». Я остолбенел. (Это был сериал о Маяковском, актер, похожий на Iванiва, играл Хлебникова.) Я написал об этом в соцсетях, вероятно, он прочитал, он был жив.
Я не знаю, почему он умер, не мое это дело и почти ничье. Незадолго перед смертью он написал в тех же соцсетях, обращаясь к кому-то: «Выходи за меня замуж». Все лайкали, это казалось трогательным, никто не думал, что, может быть, «инцидент исперчен». Потом кто-то говорил, со столичным высокомерием, о сибирской глуши, где только и дел, что спиваться и бросаться в окно. В почти двухмиллионном университетском, академическом городе? Но с литературой там почему-то беднее, чем могло бы быть.
* * *
У Iванiва-поэта есть еще один двойник, на которого он, кстати, тоже был похож внешне. И внутренне – не по поэтике, а по какой-то стихийной сущности. Валлиец Дилан Томас, написавший: «And death will have no dominion». И смерть не одержит победы.
Но за образной вязью Дилана Томаса стоит некая приблизительно известная, трансформированная, но реальная мифологическая конструкция. Откуда взяться ей у Iванiва? В Петербурге есть мифология. В Москве худо-бедно есть, может быть, где-нибудь в Югре есть. Но не в молодом (сто лет) научно-железнодорожном мегаполисе.
Вместо мифа – хаос тяжелого сна.
В одном доме библиотека
Пьяный бар где выпить нельзя
Наверху за начальника учреждения
Приняли было меня
Там светлое электричество
И пирожное на столах
И на горке дома слева
Вдруг встретились мы
Я подумал вот уже пять лет прошло
Вдруг вы стали уходить
И мы дошли до нижней части горы
Разговаривая о следующем доме…
Невеселый, может быть, грубый сон – но с таким тонким «вагиновским» сдвигом при превращении в язык (сдвигом, прячущим пафос континентального Гюлль-Муллы… да, Хлебникова):
…Ведущая в овражек свой барашек
Свой чучело-мяучело рассвет
В котором день рожденный и вчерашний
В котором быстро нет
И потому – в конце концов – полный выдох:
Словно мебель двигают ты убит
Уезжает далеко комнаты дно
И висит во сне на игле и спит
Невесомое солнечное пятно…
…Потому была голова пуста
Потому ушла
