мере»[138]. Должно быть, нынешнее время подстрекает некоторых уязвимых и неуравновешенных индивидов на подобные вспышки ярости. И если описанные поступки совершались вразброс, единично, то немного времени спустя другие действия – в том же духе – примут институализированную и глобальную форму. Их обусловит тройственный фактор, опасный своим мобилизующим началом, когда изобличается определенное мировое устройство, возникает отклик на испытываемые многими фрустрацию и злость и одновременно наблюдается невиданная самоэкзальтация: все это соединит в себе
джихадизм.
29 июня 2014 года некто Абу Бакр аль-Багдади, человек на тот момент ничем не выдающийся, вдруг объявил себя «повелителем мусульман», да еще с безрассудством сумасшедшего – единолично – провозгласил на территориях по обе стороны ирако-сирийской границы рождение халифата – Исламского государства. До этого он был членом «Аль-Каиды»[139] и, судя по всему, внутри организации всегда стремился к более ответственной роли, однако желание оставалось без удовлетворения. Испытывая обиду и потребность проявить себя, он задумал организовать собственное движение, которое его прославит. В тот день в большой мечети Мосула он призвал всех мусульман, – потребовав дальнейшего повиновения, – либо присоединиться лично к нему и создать армию, которая завоюет весь мир, либо, где бы они ни находились, – особенно на Западе, слишком долго «унижавшем ислам», – приступить к совершению слепых убийств с целью посеять страх и подорвать западный образ жизни, воспринимаемый как порочный. Он с умом использовал двойной рычаг, который окажется весьма действенным: дал массам повод свободно выплеснуть ярость и ресентимент – якобы во имя правого дела, – и при этом попал в ранг «мучеников за веру».
Вот почему предпринятые шаги служили героизации преступлений – как тот эпизод, когда двое нападавших задумали своими руками свершить правосудие во имя всех оскорбленных карикатурами на пророка Мухаммеда и расстреляли членов редакции журнала «Шарли Эбдо», видимо охваченные пьянящим чувством всесилия, полностью противоположным тому, что они могли испытывать в повседневной жизни. Или, через несколько месяцев, нападение на зал «Батаклан» в Париже, где начинался концерт: вооруженная до зубов группа открыла стрельбу по воодушевленному залу, оставив груду безжизненных тел. В книге «Смех палачей»[140] социолог Клаус Тевеляйт рассказывает о рефлексе, регулярно наблюдаемом у исполнителей массовых убийств: в момент преступления или сразу после него они начинают неудержимо смеяться – и в этом, по мнению ученого, проявляется «временное физическое облегчение». Какие бы религиозные мотивы здесь ни предполагались, эти действия скорее указывают на присущую некоторым внутреннюю потребность трансформировать чувство униженности в радость от неограниченного господства над другими и по собственной воле, точно некий демонический властитель, покарать их своим оружием.
Наверное, мы недостаточно изучили природу явления, учитывая, сколько в последнее время появилось новообращенных в ислам, и большинство из них, по собственным признаниям, были мало знакомы с Кораном, хотя и вступили в ИГИЛ[141]. Словно им представилась идеальная возможность поквитаться за собственные неудачи, преобразить чувство бессилия в его противоположность, но они нуждались в красивом обосновании, чтобы действовать подобно мощному мотору, без которого они лишь пассивно сдерживали бы в себе злость, но не могли бы обратить ее против других. Потребность в ощущении всесилия точно так же, но в других формах проявлялась непосредственно в месте событий, на Ближнем Востоке, где развернулась целая серия тщательно срежиссированных казней через обезглавливание – эти кадры со стоящими на коленях жертвами и их палачами в позах неумолимых и непобедимых тиранов тут же постились в интернете. Такова символическая пантомима триединства, включающего утрату самоуважения, использование средств, которые представляются источником дополнительной силы, – в данном случае это огнестрельное оружие и соцсети, – и, наконец, намерение отомстить за все, что расценивается как унижение, и сполна выместить ничем не сдерживаемую ярость на удобных жертвах.
Осуществление задач джихадистского салафизма – конечно, если они заранее определены на вершине власти, – зависит в первую очередь от свободной и полной инициативы каждого, от умения проявить находчивость, смелость и даже талант при вынашивании самых разрушительных и зрелищных планов, способных вызвать ступор или психоз. Инициативная свобода, предоставленная всем рассредоточенным группам и лежащая в основе системы «Аль-Каиды», предполагает «индивидуальные независимые действия» и впоследствии получила теоретическое обоснование со стороны Исламского государства, а также название – индивидуальный джихад. Основной постулат таков: «Мы видим в тебе не отдельного индивида, а группу, отряд, армию»[142]. Возникает едва уловимое противоречие субъективного и кланового, когда, с одной стороны, поддерживается легитимность и мотивация, предполагается свобода и прославление «боевых сил», но в то же время требуется следовать целям организации, стремящейся сеять хаос и расширять собственное господство. Джихадист-одиночка, движимый ненавистью к порядку вещей и владеющий средствами устрашения – калашниковым, грузовиком, на котором можно въехать в толпу, автомобилем, используемым как таран, или простым ножом, – преображается в сверхчеловека, способного, действуя сам по себе, заставить содрогнуться целую страну или даже весь мир, а сообщения о том, что он совершил, начнут безостановочно крутить по информационным каналам. И тогда индивид, привыкший к чувству неприкаянности, обретает совершенно особую жизнь – настолько особую, что разрыв между его обычным положением изгоя и мимолетным экстатическим опытом абсолютного господства сулит ему еще и посмертную славу.
Новые формы насилия проявляются по-разному, но связаны общим духом: желанием отомстить, единолично или группой, чему-то более значительному, чем ты сам, – тому, что прежде казалось непреодолимым гнетом. Так что их следовало бы отнести к «законному насилию». Ведь вызвано оно тем, что индивид полагает, будто ранее или до сих пор его самого или группу, к которой он себя относит, обманывали в такой степени, что остается единственный и крайний способ освободиться от столь давно действующего порядка – регулярно подрывать его, находя случайные символические мишени, чтобы в конце концов разнести этот порядок вдребезги и окончательно обнажить все его прегрешения. Мы проживаем момент истории, когда массовые убийства рассматриваются исполнителями – и теми, кто им сочувствует, – не как преступления, а как акты правосудия. Трудно удержаться от мысли, что все эти безумные смертоносные действия представляют в конечном счете предельно обостренную реакцию любого существа, которое ощущает себя отверженным, но точно так же способно высвободить свой гнев на более умеренном круге насилия в обстоятельствах повседневной жизни, тем самым – потихоньку, не столь впечатляюще и кроваво, но не менее губительно – подтачивая общество. Как писал Рене Жирар в книге «Насилие и священное»: «Насилие часто называют „иррациональным“. Однако оно не лишено причин; оно само умеет находить весьма основательные причины, когда хочет разразиться. […] Неутоленное насилие ищет и в итоге всегда находит заместительную жертву»[143].
2. Просто
