Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 50
На нем можно не только жарить, но и прямо так есть. А еще, в это русское масло можно какаву подмешать. Получится масло шоколадное. Не верите? Пальчики оближешь!
Только где эту какаву взять? Говорят, какавы в Америке — завались. Но сам подумай — где Америка, а где Россия?
Вон она на другом конце, если на карту смотреть. А вот где ЭС-ЭС-ЭС-ЭР! Бабушка Адельсидоровна до революции всю Европу обколесила, а в Америку так и не попала.
Карту эту дядя Павлуша в кухне повесил. Чтобы все видели, какие дела на фронте. Машке это ни к чему. Она ведь у нас до сих пор неграмотная. Да и карта мелкая. На ней, кроме Москвы, никаких городов нет. Называется — физицкая карта мира. Горы, реки всякие на ней есть. А городов не видно. Ну и ладно. Со временем дядя Павлуша раздобудет еще карту с городами. У него блат в магазине.
Как завезут карту, так он ее тут же притащит. Но пока в городе с картами напряженка. Все хотят ее дома иметь.
Чтобы знать, какие города мы сдали уже фашистам, а какие еще нет.
Где теперь линия фронта проходит? По физицкой карте очень трудно определить. И по радио не поймешь. Москва, канешно, наша. Ленинград тоже наш. Про Орел — неизвестно. А в Орле у моего лучшего друга Левки — мама осталась.
Борька из Мариуполя. Герка из Гомеля…
Может, у них на радио тоже с картой напряженка? «От Советского информбюро…»
Слышите? Это наше радио так кряхтит.
Взрослые что-то знают, но нам, детям, не говорят. Лично я ничего не понимаю.
И Таисия толком ничего объяснить не может. Ерундистикой какой-то занимаемся. Идет война народная, а мы диктанты пишем. Географию мы только с пятого класса будем учить.
Интересно, а есть на свете «немецкое масло»? Только подумал и сразу под ложечкой засосало! Видите, до чего дело дошло!
— На войне как на войне, — говорит бабушка Адельсидоровна. Только по-французски:
— Алягер-ком-алягер!
— Во, старушка фикстуляет! — смеются во дворе.
Я сам по-французски пока ни бум-бум. Да… если крепко задуматься: война есть война. Это даже «Лук-с-яйцами» понимает. Хотя ничего не хочет знать, кроме уроков. Октябрятские сборы — прогуливает! Ну разве из нее человек получится?
«Антиобщественный элемент!» — как говорит мой дедушка Бориспалыч. Он терпеть не может эту девчонку после того, как мы устроили дома цельный спектакль.
Вечером «Лук-с-яйцами» притащилась к нам со своей мамочкой. Эвакуированные во время войны сразу дружились и ходили постоянно дружка к дружке в гости, чтобы чай пить, заморить червячка и скоротать время. А нам, детям, коротать время скучно. Тем более что электричества опять нет.
Мы зажгли маленькие свечки и решили подшутить над дедушкой, который коротал время у себя в ванной комнате. Повязали на голову платочки, стали на колени перед дверью к дедушке, и стали креститься и петь.
— Господи помилуй, Господи помилуй.
Дедушка выскочил в коридор. Увидел нас на коленках и заорал:
— Фуй! Фуй!
Покраснел как рак и захлопнул дверь.
Здорово? А вы думаете, во время войны никто не смеялся?
Дедушка верит только Карлу Марксу и терпеть не может эти «церковные» штучки.
Вот почему так бывает, спрашивается?
Одна бабушка в Бога верит, другая совсем наоборот — не верит. Ни та, ни другая и слышать ничего не хотят о Карле Марксе. Хотя у него на школьном портрете такая же борода, как у нашего раввина в Лосинке.
Или у бабушкиного друга, священника Введенского. Сам своими глазами видел, когда мы к нему ездили «поговорить по душам».
Это еще до войны было. А священникова дача — на берегу речки. И нас комары загрызли до ужаса. Зато на дорожку нам дали целую связку воблы. Вкуснятина!
С тех пор я очень полюбил этот «деликатес к пиву». Но в Чкалове во время войны воблы даже на базаре не было.
Нет, какую штуку отмочил наш дядя Жорж?
Старший брат моей мамы, не сказав никому ни слова, поперся в ополчение защищать советскую власть, когда немцы фактицки подошли к Москве. Что удивительно, он ведь и сам на четвертушку немец — фон Россиус, да к тому же сын ссыльного ни за что дедушки, «врага народа», который умер еще до войны, потому что не мог пережить всей этой несправедливости.
У самого дяди Жоржа такой ревматизм, что он лежит дома каждые две недели, а работает на каком-то пластмассовом заводе под Москвой начальником цеха. И мотается туда «к черту на кулички» каждый день, где каждый рабочий имеет «бронь», потому что теперь все перестроились на военный лад.
Канешно, через неделю дядю Жоржа с войны турнули, потому что он не мог ходить далеко. И еще обругали за бессознательность.
Почему одни хотят воевать, их хлебом не корми? А другие играют в прятки?
Мне, например, воевать жутко хочется. И носить гимнастерку, галифе и хромовые сапоги.
Но пока бабушка Лизаветниколавна в Москве, а я в Чкалове — ничего не получится. Бабушка непременно сшила бы мне гимнастерку и галифе. У нее в сундуке даже голенища припрятаны еще с революции, когда она занималась сапожным делом, — ведь тогда тоже кушать было нечего. И бабушка намастырилась шить не только платья и пальто для знакомых, но и сапоги. Они тогда и выжили из-за бабушки. И дядя Жорж. И моя мама. И тетя Галя. И Аня.
Моя бабушка за свою семью пойдет в огонь и в воду. Я понимаю, почему она теперь тушит на крыше зажигалки. Из-за проклятого Гитлера она даже помирилась с товарищем Сталиным, который расстрелял царя-батюшку и сел на его место.
Дома этот факт с дядей Жоржем после письма от Ани обсуждался весь вечер.
Дядя Павлуша сказал, что дядя Жорж, наверное, просто сошел с ума — нельзя же воевать «с распухшими ногами и с некомпенсированным пороком сердца», имея на руках «белый билет»!
Тетя Ира заявила, что понимает дядю Жоржа. Потому что нельзя сидеть сложа руки, когда немец подошел к Москве. Тут даже самый беспартийный большевик пойдет воевать. Дядя Павлуша на тетю Иру обиделся, потому что он единственный в нашей семье кандидат в партию.
— Вы считаете, что я должен бросить сейчас театр на произвол судьбы и отправиться на фронт? — заявил он с вызовом.
Но тетя Маша тут же прекратила этот ненужный разговор и не стала доводить дело до скандала:
— На фронт тебя сейчас никто не отпустит. Недаром тебе дали «бронь» в первую очередь. Ты должен выполнить свой долг до конца и поставить назло врагам новый современный спектакль с хорошей женской ролью.
А у себя в комнате, я слышал, как тетя Маша еще добавила шепотом:
— Если ты посмеешь только, только посмеешь! Тебя тут же исключат из партии — и правильно сделают, а я с тобой немедленно разведусь.
— Я и не собираюсь поступать, как этот сумасшедший, можешь быть уверена, что у меня еще есть своя голова на плечах, — успокаивал дядя Павлуша тетю Машу. — Я только не понимаю, почему до сих пор там сидит Костя? Он что, собирается попасть в лапы к немцам?
У Ани хороший почерк. Даже я могу прочитать: «…Сталин поставил Москву на осадное положение. Город от копоти черный, все жгут бумаги. Чтобы Гитлеру не досталось ни одной нашей тайны…»
От этих известий у меня в голове — каша.
Мы-то в Чкалове и понятия не имели про шестнадцатое октября. День как день. Ну да — на дворе холодина зверская, по Советской ветер гуляет как сумасшедший. Тут климат такой.
А там, оказывается, слухи ползают, и народ драпает.
Кто на поезде, кто пешком.
Бабушка сказала, что никуда она «драпать не будет», потому что у нее полный сундук вещей. И там вся история нашей семьи. Даже первое Ниночкино платье.
Дядя Жорж рассердился. Взял топор и стал крушить бабушкин сундук. Но Аня и тетя Муся на него напали и отобрали топор. Слава Богу, потому что я тоже очень волнуюсь за бабушкин сундук.
А папа позвонил бабушке на Никицкую и сказал, что завтра он уезжает вместе с председателем Комитета по делам всех искусств Храпченко в Куйбышев, куда уже утикало наше правительство.
Папа с Храпченкой сидели в Москве до последнего и готовили артистов на фронт, чтобы поднять дух у Красной Армии.
Как он собирается тикать из Москвы, папа не сказал.
«…Метро не работает. Даже трамваи не ходят. А по мостовой топают только военные патрули, потому что в Москве полно шпионов и врагов народа, которые грабят магазины. Товарищ Сталин приказал — всех паникеров расстреливать на месте. Сам он из Кремля уезжать, по-видимому, не собирается. Потому что если он сам уедет, город тут же отдадут немцам. А пока он в Москве, они и не сунутся…»
Еще Аня написала про бабушкин подвиг шестнадцатого октября. Зима была на носу, а папино теплое пальто с обезьяньим воротником лежало на Никицкой в нафталине.
И вот бабушка встала чуть свет и поперла его шубу в Сокольники, пешком через весь город. Это ж надо!
Из-за скандалов с папой они разменяли бабушкину квартиру, и мы переехали жить в Сокольники. А на Никицкую вселилась чужая тетя с мелкой собачонкой, которая беспрерывно тявкала. Но жить с моим папой бабушка не могла никак. Папа, когда разволнуется, бьет подряд всю посуду. Посуда вся старинная, потому что еще до революции дедушка работал на фабрике Кузнецова, с четырнадцати лет. А папа всегда выходил из себя, когда у мамы начиналось плохое настроение. Они-то мирились быстро. Но чайники и чашки из прозрачного Кузнецовского фарфора склеить никак нельзя, даже специальным бабушкиным клеем из творога. И чтобы папа не побил весь дедушкин сервиз окончательно, пришлось перебираться в Сокольники. Вот посмотрите, какая чашечка! Это остаток дедушкиного сервиза.
Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 50
