монастырь прямо из Миланского замка, где делал модель статуи всадника для Франческо Сфорца, местного герцога, чтобы добавить несколько мазков и немедленно уйти[62]. По словам Вазари, портрет Моны Лизы, жены флорентийца Франческо дель Джокондо, он писал четыре года, не будучи в состоянии его закончить; этот факт подтверждается, может быть, еще и тем, что портрет не был отдан заказчику, а остался у Леонардо, который взял его с собой во Францию[63]. Приобретенный королем Франциском I, этот портрет составляет ныне одно из величайших сокровищ Лувра.
Если сопоставить эти рассказы о манере работы Леонардо со свидетельствами многочисленных сохранившихся после него эскизов и этюдов, во множестве которых перебираются все встречающиеся в его картинах мотивы, то придется отказаться от мысли, будто мимолетность и непостоянство характеризовали отношение Леонардо к искусству. Напротив, замечаются необыкновенная глубина, обилие возможных вариантов, между которыми медленно и робко прорастает нужное решение, замечаются запросы, которые едва ли возможно удовлетворить, и задержки в исполнении, каковые, собственно говоря, нельзя объяснить даже несоответствием сил художника идеальному замыслу. Медлительность, издавна присущая работе Леонардо, оказывается симптомом этой задержки, и в ней надлежит видеть предвестника последующего отдаления от художественного творчества[64]. Она же определила участь «Тайной вечери», не совсем незаслуженную судьбу. Леонардо не мог примириться с техникой al fresco[65], которая требовала спорой работы, пока не высохла основа, и потому выбрал для себя масляные краски, высыхание которых предоставляло возможность затягивать окончание картины по своему настроению. Но эти краски отделялись от грунта, на который накладывались и который отделял их от стены; сюда присоединялись еще дефекты самой стены и дальнейшая судьба помещения, а в совокупности все предрекало как будто непредотвратимую гибель картины[66].
Неправильно примененный метод привел, как кажется, к гибели картины, посвященной битве при Ангьяри[67], работы, которую Леонардо в соперничестве с Микеланджело начал позднее писать на стене Sala del Consiglio[68] во Флоренции и тоже оставил неоконченной. Похоже, стороннее отвлечение – эксперимент с техникой – сначала подкрепляло художественные устремления, а затем их губило.
Характер Леонардо-человека выказывал и другие диковинные черты и мнимые противоречия. Некоторая склонность к бездеятельности и равнодушию была в нем очевидна. В том возрасте, когда каждый индивидуум старается заняться как можно большим числом дел (а этого не добиться без пестования в себе энергичной агрессивности по отношению к другим), Леонардо отличался спокойным дружелюбием, избегал всякой неприязни и ссор. Он был ласков и милостив со всеми, отвергал, как известно, мясную пищу, поскольку считал несправедливым отнимать жизнь у животных, и находил особое удовольствие в том, чтобы давать свободу птицам, которых покупал на рынке и выпускал[69]. Он осуждал войну и кровопролитие и называл человека не столько царем животного царства, сколько самым злым из диких зверей[70]. Но эта женственная утонченность чувств не мешала ему сопровождать приговоренных преступников к месту казни, изучать их искаженные страхом лица и зарисовывать в своей карманной книжке; также не мешала она придумывать жутчайшие наступательные вооружения и поступить главным военным инженером на службу к Чезаре Борджиа. Как будто он не различал, кажется, добра и зла – или мерил все особой меркой. В ответственной должности участвовал он в военной кампании Чезаре, этого жестокого и вероломнейшего из всех противников, когда была покорена Романья. В записках Леонардо нет ни строчки с критикой правителя или сочувствия событиям того времени. Само собою напрашивается сравнение с Гёте в ходе французской кампании[71].
Если биограф в самом деле желает постичь душевную жизнь своего героя, он не должен, как случается с большинством биографий, обходить молчанием, из скромности или стыдливости, и его половое своеобразие и половую жизнь. С этой стороны о Леонардо известно мало, но и малого вполне достаточно. В те времена, когда неудержимая чувственность боролась с мрачным аскетизмом, Леонардо был образцом строгого полового воздержания, какого трудно ожидать от художника и изобразителя женской красоты. Сольми цитирует следующую фразу, характеризующую его целомудрие: «Акт соития и все, что стоит с ним в связи, столь отвратительны, что человечество быстро бы вымерло, не будь это освященный стариной обычай и не будь на свете красивых лиц и чувственных натур»[72]. Посмертно опубликованные сочинения не только содержат обсуждение важных научных проблем, но и излагают банальности, которые кажутся нам едва ли достойными такого великого разума (аллегорическая естественная история, басни о животных, шутки, предсказания[73]); они в такой степени целомудренны, даже аскетичны, что подобное удивительно даже для произведений нынешней изящной литературы. Леонардо столь решительно избегал всего сексуального, словно один Эрос, охранитель всего живого, был для него материей, недостойной любознательности исследователя[74]. Хорошо известно, сколь часто великие художники находят удовольствие в выплескивании своей фантазии в эротических и даже непристойных изображениях; от Леонардо, напротив, мы имеем лишь отдельные анатомические чертежи внутренних женских половых органов, положения плода в утробе матери и т. п.[75]
Рис. 1. «Соитие». Перо и чернила, черный мел. Королевская коллекция Великобритании.
Рис. 1а
Нельзя утверждать, что Леонардо когда-либо с любовью обнимал женщину; неизвестно даже о духовной его близости с женщиной вроде той, какая была у Микеланджело с Витторией Колонной[76]. Когда он подмастерьем жил в доме своего учителя Верроккьо, на него и других юношей поступил донос по поводу запрещенного гомосексуального сожительства. Расследование закончилось оправданием. Как кажется, он навлек на себя подозрение тем, что привлекал в качестве модели паренька, имевшего дурную славу[77]. Когда он сам стал мастером, то окружил себя красивыми мальчиками и юношами из числа учеников. Последний из них, Франческо Мельци, последовал за наставником во Францию, оставался с ним до самой смерти и был назначен его душеприказчиком. Не разделяя уверенности современных биографов Леонардо, которые, разумеется, отвергают с негодованием возможность половых сношений учителя с учениками как ничем не обоснованную клевету на великого человека, можно довольно уверенно предположить, что нежное отношение Леонардо к молодым людям, которые, как было тогда принято для учеников, жили с ним под одной крышей, не выливалось в половую близость. Вдобавок, как уже отмечалось, ему не следует приписывать повышенную половую активность.
Существует всего одна возможность понять особенности его эмоциональной и сексуальной жизни в связи с двойственной природой художника и исследователя. Среди биографов, которым часто бывает чуждой психологическая точка зрения, по-моему, лишь Эдмондо Сольми приблизился к разрешению этой загадки; зато писатель Дмитрий Сергеевич Мережковский,
