избравший Леонардо героем большого исторического романа, создал свой образ именно на таком понимании необыкновенного человека и выразил этот взгляд предельно ясно, пускай не впрямую, а, как полагается человеку творческому, в пластическом изображении. Сольми оценивает Леонардо следующими образом: «Ненасытная жажда познать все окружающее и воспринять холодным рассудком глубочайшие тайны всего совершенного обрекла произведения Леонардо оставаться вечно неоконченными».
В одной статье из сборника «Флорентийские чтения» цитируются слова Леонардо, выражающие его символ веры и дающие ключ к пониманию его натуры: «Nessuna cosa si puo amare neodiare, se prima non si ha cognition di quella» («Не вправе ты любить или ненавидеть что-либо, если не приобрел основательного знания о сущности его»)[78]. Сам Леонардо повторяет то же самое в том месте «Трактата о живописи», где он, по всей видимости, защищается от упреков в безверии: «Но такие хулители пусть умолкнут, ибо это есть способ познать творца столь многих удивительных вещей, способ полюбить столь великого изобретателя. Поистине, великая любовь порождается великим знанием того предмета, который ты любишь, и если ты его не узнаешь, то лишь мало или совсем не можешь его любить…»
Ценность этих слов Леонардо не в том, что они открывают нам важную психологическую истину; утверждение, очевидно, ложно, и Леонардо должен был это осознавать не хуже нас. Неправильно думать, будто люди откладывают любовь или ненависть до той поры, покуда не изучат и не постигнут сущности того, что возбуждает эти чувства; они любят порывисто, поддаваясь чувственным мотивам, которые не имеют ничего общего с познанием и действие которого ослабляется обсуждением и обдумыванием. Поэтому Леонардо мог только подразумевать, что любовь, распространенная среди людей, не является подлинной и несомненной; нужно любить так, чтобы сначала подавить страсть, подчинить ее работе мысли и лишь тогда позволить развиться чувству, когда оно выдержало испытание разумом. Мы понимаем при этом, что он хотел сказать, – у него это происходит таким образом; для всех же других желательно относиться к любви и ненависти сходно с ним.
Судя по всему, у него и вправду все обстояло именно так. Он обуздал свои аффекты и подчинил те стремлению исследовать; он не испытывал любви или ненависти, а только спрашивал себя, каково происхождение и значение того, что он будто бы должен любить или ненавидеть. Потому-то он выглядел равнодушным к добру и злу, к прекрасному и отвратительному. В ходе этой исследовательской работы любовь и ненависть лишались позитивной и негативной окраски и превращались в умственный интерес. На самом деле Леонардо не был бесстрастен, не был лишен той божественной искры, которая выступает прямым или косвенным движителем – il primo motore[79] – всех дел человеческих. Он сумел превратить свои страсти в жажду исследований; он предавался последнему с той усидчивостью, с тем постоянством и с той углубленностью, какие могут исходить только из страсти; на пике духовного труда, обретя наконец знание, он позволил долго сдерживаемому аффекту свободно излиться, как потоку воды по отводящему рукаву. Когда он с высот познания окидывал взором соотношение явлений в исследуемой области, его обуревали эмоции и он восторженно восхвалял чудеса той области творения, которую изучал, или, облекаясь в религиозность, славил величие Творца. Сольми ясно уловил этот процесс превращения у Леонардо. Процитировав отрывок, где Леонардо воспевал непреложные законы природы («O mirabile necessita…» – «О, чудная необходимость…»), он говорит: «Tale transfigurazione della scienza della natura in emozione, quasi direi, religiosa, une dei tratti caratteristici de'manoscritti vinciani, e uno dei tratti caratteristici de'manoscritti vinciani, si trova cento volte espressa…» («Это преобразование естествознания в эмоциях я назвал бы религией, и в том одна из характернейших черт рукописей да Винчи, стократно повторяемая…»).
За ненасытную и неутомимую страсть к исследованию Леонардо назвали итальянским Фаустом. Но, отказываясь от всех соображений о возможности превращения стремления к исследованию в любовь к жизни (такова предпосылка трагедии Фауста), следует заметить, что в целом мировоззрение Леонардо приближается, скорее, к миросозерцанию Спинозы.
Превращение психической энергии в разнообразную деятельность, не исключено, столь же невозможно без потерь, как и превращение физических сил. Пример Леонардо учит и тому, сколько еще можно извлечь из этого процесса. Скажем, если откладывать любовь до тех пор, пока не обретешь познание, получается замещение первой вторым. Тот, кто познал, любит и ненавидит уже не так сильно; он оказывается по ту сторону любви и ненависти. Он исследует вместо того, чтобы любить. Поэтому, может быть, жизнь Леонардо настолько беднее любовью, чем жизнь других великих людей и других художников. Ее как будто не коснулись бурные страсти, сладостные и всепожирающие, которые у других становились их наилучшими переживаниями.
Имеются и иные последствия. Он исследовал, вместо того чтобы действовать и творить. Тот, кто начинает ощущать величие мироздания с его закономерностями и хитросплетениями, легко теряет осознание собственного ничтожного «я». Охваченный восхищением, обуреваемый подлинным смирением, он охотно забывает, что сам составляет частицу этих действующих сил природы и что нужно, соотнеся собственную силу, попробовать воздействовать на эту непреложность мира, в котором малое не менее чудесно и значимо, нежели великое.
Изыскания Леонардо начались, как думает Сольми, на службе искусству[80]; он направлял усилия на изучение свойств и законов света, красок, теней и перспективы, чтобы постичь искусство подражания природе и указать путь остальным. Пожалуй, уже тогда он преувеличивал значимость этих знаний для художника. Далее его увлекло, по-прежнему в служении искусству, желание исследовать объекты живописи, животных и растений, а также пропорции человеческого тела; от наружности он постепенно двигался к постижению внутреннего строения и жизненных функций, которые тоже отражаются на внешности и требуют поэтому воплощения в искусстве. Наконец, неодолимая страсть умчала его дальше, разорвав всякую связь с искусством. Он открыл общие законы механики и «прозрел» историю ископаемых отложений и окаменений в долине реки Арно, чтобы в конце концов записать большими буквами в своей книге признание: «Il sole non si move»[81]. Его исследования охватывали фактически все области естествознания, и в каждой из них он выступал создателем нового, по меньшей мере предтечей и первооткрывателем[82]. Однако его потребность в познании направлялась только вовне, что-то удерживало его от исследования духовной жизни людей; в «Academia Vinciana»[83], для которой он нарисовал множество затейливых виньеток, почти не уделялось места психологии.
Когда он потом попробовал от исследования вернуться вновь к началу, то бишь к искусству, то ощутил, что ему мешают новые интересы и изменившийся характер его психической деятельности. В картине его интересовало больше всего одно, за чем он видел
