интерес ему удалось б
ольшую долю своего либидо сублимировать в страсть к исследованию. Конечно, нелегко привести доказательства этого мнения. Понадобится заглянуть в развитие души художника в первые детские годы, но нелепо на это рассчитывать, ибо сведения о жизни Леонардо слишком скудны и неточны; кроме того, речь идет о сведениях и отношениях, которые даже в нашем поколении обыкновенно ускользают от внимания наблюдателей.
Мы знаем очень мало о юности Леонардо. Он родился в 1452 году в маленьком городке Винчи, между Флоренцией и Эмполи; был незаконнорожденным, что в те времена не считалось большим пороком; его отцом был сер[85] Пьеро да Винчи, нотариус из семейства нотариусов и земледельцев, которые получили фамилию по месту жительства. Мать Леонардо, Катарина, скорее всего деревенская девушка, вышла замуж за своего земляка из Винчи. Она больше не появляется в биографии Леонардо, разве что писатель Мережковский утверждает, что отыскал следы ее влияния. Единственное достоверное сведение о детстве Леонардо дает официальный документ 1457 года, флорентийский налоговый кадастр, где среди членов семьи Винчи упоминается Леонардо, пятилетний незаконный сын сера Пьеро[86]. Брак сера Пьеро с некоей донной Альбиерой обошелся без детей, а потому маленький Леонардо мог воспитываться в доме отца. Он не покидал отчий дом до тех пор, пока (неизвестно, в каком возрасте) не поступил учеником в мастерскую Андреа дель Верроккьо. В 1472 году имя Леонардо встречается в списке членов Compagnia dei Pittore[87]. Это все.
II
Насколько известно, лишь единожды Леонардо в своих научных записях упоминает о собственном детстве. Рассуждая о полетах хищных птиц, он вдруг прерывается и воспроизводит воспоминание ранних детских лет: «Чудилось, будто мне сызмальства предназначено было увлекаться хищными птицами, ибо припоминаю, что, когда еще лежал я в колыбели, прилетел ко мне коршун, раскрыл мне своим хвостом рот и много раз ударил меня хвостом по губам»[88].
Перед нами детское воспоминание в высшей степени странного свойства – как по содержанию, так и по возрасту, к которому оно относится. Разумеется, вполне возможно сохранять воспоминания о том времени, когда ты был грудным ребенком, пускай такое воспоминание ни в каком случае не может считаться надежным. Однако утверждение Леонардо – будто коршун раскрыл своим хвостом рот ребенку – звучит столь неправдоподобно и даже сказочно, что напрашивается иное предположение, разом разрешающее все затруднения. Сцена с коршуном – не воспоминание Леонардо, а фантазия, им придуманная и перенесенная в детство[89].
Детские воспоминания нередко характеризуются именно таким происхождением; в отличие от осознанных воспоминаний зрелого возраста, они не соотносятся с конкретными переживаниями и не воспроизводятся позднее, а как бы воскресают уже впоследствии, когда детство закончилось, причем изменяются, искажаются, приспосабливаются к позднейшим впечатлениям, и потому, вообще говоря, их затруднительно строго отделить от фантазий. Пожалуй, наилучшим способом составить себе ясное понятие об их природе будет тот, каким древние народы когда-то принимались за написание своей истории. Пока народ мал и слаб, никто и не помышлял браться за историю: люди обрабатывали землю, сражались за свое существование с соседями, старались отнять у тех их владения и обогатиться. Это пора героев, а не историков. Затем началась новая эпоха, пора осознания: люди ощутили себя богатыми и могучими, у них появилась потребность узнать, откуда они произошли и как стали теми, кем являются ныне. Историография, ранее заключавшаяся в фиксации текущих событий, начала обращаться к прошлому, собирать легенды и предания, истолковывать пережитки старины исходя из современных обычаев и нравов и создавать таким образом описание древних времен. Эта ранняя история по необходимости была, скорее, отражением мнений и желаний настоящего, а не истинным изображением прошлого, поскольку многое успело исчезнуть из памяти народа, прочее исказилось, а иные следы прошлого получили превратное объяснение для соответствия современным воззрениям. Кроме того, историю писали не ради объективной любознательности, но из желания воздействовать на современников, ободрить их и воодушевить, показать им отражение в зеркале. Сознательные воспоминания индивидуума о событиях зрелого возраста сопоставимы во всех отношениях с первой разновидностью исторического описания (с хроникой текущей жизни. – Ред.), тогда как воспоминания о детстве, если учитывать их происхождение и степень надежности, соотносятся с ранней историей какого-либо народа, составленной поздно и тенденциозно[90].
Следовательно, если рассказ Леонардо о коршуне, навещавшем его в колыбели, есть позднейшая фантазия, то можно допустить, что едва ли стоит уделять ей внимание. Достаточно привести в качестве ее объяснения намерение художника – о чем сам он говорит прямо – вывести увлеченность полетом из предопределения судьбы. Однако недооценка этой истории будет такой же несправедливостью, как если бы мы легкомысленно отбросили все предания, традиции и толкования из ранней истории какого-либо народа. Несмотря на все искажения и превратные суждения, они все-таки отображают подлинное прошлое; они суть то, что народ вычленяет из давнего опыта под воздействием мотивов, некогда могущественных и ощущаемых поныне. Если бы удалось через познание всех задействованных сил устранить многочисленные искажения, мы легко сумели бы за этим легендарным материалом различить историческую истину. То же самое верно для воспоминаний детства и фантазий индивидуумов. Собственное представление о памятных событиях детства вовсе не лишено эмоциональной окраски; обыкновенно обрывки воспоминаний, самому человеку непонятные, скрывают бесценные свидетельства важнейших этапов духовного развития[91]. Сегодня, благодаря психоаналитической технике, мы располагаем превосходными средствами для выявления сокровенного, и потому можно попытаться заполнить пробелы в биографии Леонардо, используя его детские фантазии. Если даже мы не достигнем при этом достаточной степени достоверности, то вполне сможем утешить себя тем, что множеству других исследований жизни этого великого и загадочного человека суждена ничуть не лучшая участь.
Изучая пристальным взором психоаналитика фантазию Леонардо о коршуне, мы поймем, что она недолго будет казаться нам странной. Как будто нам уже довольно часто встречалось что-то похожее – например в сновидениях, а потому можно попробовать перевести эту диковинную фантазию с ее особого языка на язык общепонятный. Перевод укажет на эротическое содержание. Хвост (coda) является одним из известнейших символов и способов изображения мужского полового органа в итальянском и в прочих языках; фантазия о том, что коршун якобы раскрыл ребенку рот и усиленно водил хвостом по губам[92], соответствует представлению о fellatio (фелляции), половом акте, при котором член вводится в рот другого лица. Довольно странно, что эта фантазия отличается столь пассивным характером; она напоминает также некоторые сны и фантазии женщин и пассивных гомосексуалистов (исполняющих в сексуальных отношениях женскую роль).
Прошу читателя повременить и умерить пламенное негодование, вызванное тем,
