или в таинственных последовательностях мыслительных образов; в результате мы по-прежнему норовим отыскать «живую сущность», бытие которой приходится выводить вне рамок непосредственного опыта. Всякий, знакомый с пропастями физиологии, приходит в смятение при мысли о них, а у всякого, причастного к изучению души, становится тяжело на сердце при мысли о том, удастся ли хоть когда-нибудь «познать» что-либо в этом «отражении».
[621] С этой точки зрения стоило бы отказаться от всякой надежды на выяснение чего-либо существенного о том, что скрывается за изменчивым понятием «дух». Ясно, как кажется, только одно: «живая сущность» есть квинтэссенция жизни в теле, а «дух» есть квинтэссенция жизни в душе; недаром ведь понятие духа смешивается с понятием души. При таком рассмотрении «дух» обитает в той же запредельной (nebelhaften) реальности, что и «живая сущность». А сомнения по поводу того, разделимы ли на самом деле душа и тело, можно распространить и на мнимый контраст между «духом» и «живой сущностью». Не исключено, что и они – одно и то же.
[622] Насколько необходимы все эти возвышенные понятия? Неужели мы не готовы довольствоваться и без того уже достаточно таинственным противоречием между душой и телом? С естественно-научной точки зрения нам следовало бы остановиться. Но существует другая точка зрения, удовлетворяющая научной этике, и она не просто позволяет, но буквально требует, чтобы мы шли дальше и пересекли границу, которая кажется непреодолимой. Эта точка зрения – психологическая.
[623] До сих пор я опирался в своих рассуждениях на реалистическую точку зрения естественно-научного мышления, не подвергая сомнению собственный выбор. Но, чтобы вкратце пояснить, что понимается под психологической точкой зрения, мне придется показать обоснованность сомнений относительно бесспорной ценности реалистической точки зрения. Возьмем в качестве примера то, что обыденный разум признает наиболее реальным из всего, то есть материю. Относительно природы материи у нас имеются лишь наисмутнейшие теоретические догадки, которые суть не что иное, как образы, созданные нашим разумом. Движения волн или солнечное излучение, улавливаемые моим зрением, восприятие переводит в ощущение света. Именно психическое, благодаря своему запасу образов, придает миру цвета и звуки; такова предельно реальная и предельно рациональная «действительность» в своей простейшей форме, то есть чрезвычайно сложно организованная структура мысленных образов. Следовательно, нет смысла говорить о том, будто что-либо воспринимается непосредственно, поскольку все равно вмешивается психическое. Все им опосредуется, переводится, фильтруется, получает аллегорическую форму, искажается и даже фальсифицируется. Мы настолько глубоко погружены в пелену бесконечно изменчивых и непостоянных образов, что хочется воскликнуть вместе со знаменитым скептиком[501]: «Нет ничего абсолютно истинного, даже сказанное не совсем верно». Пелена вокруг нас столь густа и обманчива, что мы вынуждены изобретать точные науки, дабы уловить хотя бы проблеск так называемой «реальной» природы мироздания. Конечно, наивному разуму этот избыточно яркий мир вовсе не кажется туманным, но, если окунуться в душу первобытного человека и сопоставить его образ мира с образом у человека цивилизованного, наивный разум, возможно, осознает, в каких плотных сумерках мы по-прежнему живем.
[624] Все, что мы знаем о мире, как и все, что мы непосредственно ведаем о себе, суть элементы сознания, приходящие к нам из отдаленных и непредставимых источников. Я не оспариваю ни относительную ценность реалистической точки зрения, esse in re, ни ценность идеалистической точки зрения, esse in intellectu solo, но мне хотелось бы объединить эти крайние противоположности через esse in anima[502], то есть посредством психологической точки зрения. Непосредственно мы живем исключительно в мире образов.
[625] Если принимать данную точку зрения всерьез, то это повлечет за собой своеобразные последствия. Мы обнаружим, что ценность психических фактов нельзя будет подвергнуть ни эпистемологической критике, ни научной проверке. Единственным выходом останется вопрос – существует сознательное содержание или нет? Если да, то оно достоверно само по себе. Естественная наука может быть привлечена, только когда мы делаем утверждение о чем-то, представленном во внешнем мире; к эпистемологической же критике мы обращаемся, лишь когда нечто непознаваемое выдается за познаваемое. Воспользуемся примером, знакомым каждому из нас. Естественные науки не смогли отыскать никакого «Бога», эпистемологическая критика доказала невозможность познания Бога, но психическое утверждает существование Бога. То есть Бог есть психический факт, непосредственно доступный опыту, иначе никто и никогда не рассуждал бы о Боге. Этот факт достоверен сам по себе, не нуждается в каких-либо внепсихологических доказательствах и не доступен ни для какой внепсихологической критики. Быть может, это самый непосредственный и именно поэтому самый реальный опыт, над которым нельзя насмехаться и который нельзя оспаривать. Только люди с плохо развитым ощущением действительности или упорствующие в своих заблуждениях могут отрицать эту истину. Пока восприятие Божества не требует всеобщего признания истинности или абсолютного бытия Бога, никакая критика невозможна, ведь иррациональный факт, например, существование слонов, критике не подлежит. Тем не менее восприятие Божества является относительно общим, поскольку едва ли не каждый в целом знает, что понимается под выражением «опыт познания Бога». Сей факт встречается довольно часто, и его должна признавать научная психология. Также мы не вправе попросту поворачиваться спиной к тому, что принято называть суевериями. Когда человек говорит, будто видел призрака, или считает себя околдованным (причем для него это не пустые слова), то речь снова идет о факте опыта, настолько общем, что всякому известно, каково значение слов «призрак» и «колдовство». Поэтому мы можем быть уверены, что и в данных случаях имеем дело с четко оформленным комплексом психических фактов, который как таковой «реален» ничуть не менее видимого мною света. Не знаю, каким образом возможно доказать существование призрака умершего человека в эмпирической реальности, и не могу вообразить, какими логическими методами удалось бы неоспоримо доказать продолжение жизни после смерти, но тем не менее приходится считаться с тем обстоятельством, что во все времена и во всех краях психическое притязало на знание о существовании призраков. Я должен это учитывать наряду с тем фактом, что многие люди полностью отрицают этот субъективный опыт.
[626] После такого довольно общего пояснения я хотел бы вернуться к понятию духа, которое мы не смогли описать с прежней, реалистической точки зрения. Слово «дух», подобно слову «Бог», обозначает объект психического опыта, существование которого во внешнем мире не может быть доказано и не может быть познано рационально. Таково значение этого слова в самом возвышенном толковании. Стоит нам избавиться от предрассудка, будто необходимо соотносить понятие либо с объектом внешнего опыта, либо с априорными категориями разума, как мы получаем возможность сосредоточить внимание и интерес на той странной и непознанной сущности, которая зовется «духом». В таком случае всегда полезно рассмотреть вероятную этимологию слова, поскольку нередко случается
