М. Гране); по этой причине, однако, не следует отрицать, что космические ритмы также сыграли огромную роль в «открытии» и организации подобных систем. В этой связи достаточно вспомнить о том, какую роль сыграло в духовной судьбе архаического человека религиозное осмысление лунной (п. 47) или растительной драмы (п. 139). Идеи цикла и повторения (к которым мы еще не раз вернемся в настоящей главе) можно рассматривать в качестве «откровения» лунарных иерофаний, независимого от тех примеров цикличности, повторяемости, которые могли обнаружиться в социальной жизни как таковой. Высказывалось мнение (Hubert и Mauss, La Représentation du temps, р. 213 sq.), что социальные «истоки» счисления сакрального времени подтверждаются несовпадением сакральных календарей с космическими ритмами. На самом же деле это расхождение не свидетельствует против связи систем счисления с космическими ритмами; оно лишь доказывает, с одной стороны, неустойчивость и неупорядоченность первобытной хронометрии, а с другой — «ненатуралистический» характер архаической религиозности, чьи праздники относились не к природному феномену как таковому, но к его религиозному смыслу.
Анализ растительных иерофаний позволил нам специально подчеркнуть, сколь подвижной бывает календарная дата праздника весны (п. 123). Мы также показали, что по-настоящему характерным и существенным в этом празднике является его религиозно-метафизический смысл — возрождение природы и обновление жизни — а не «естественный» феномен весны как таковой. Сакральное время структурируется независимо от космических ритмов не потому, что календарь не есть точная копия астрономического времени. Просто сами эти ритмы получают смысл лишь постольку, поскольку являются иерофаниями и поскольку эта «иерофанизация» освобождает их от астрономического времени, служившего для них, если можно так выразиться, некоей матрицей. «Символ» весны может «обнаруживать», «открывать», «возвещать» весну прежде, чем даст о себе знать весна «естественная» (п. 123), что не мешает данному символу обозначать начало новой «эры», наступление которой вскоре подтвердит и «естественная» весна — причем сделает это не в качестве природного феномена, но как свидетельство полного обновления, возрождения космической жизни. Разумеется, наряду с восстановлением Космоса идея обновления предполагает также возрождение индивидуальное и социальное. Уже не в первый раз в настоящей работе мы получаем возможность показать, что для архаического сознания все объекты сливаются воедино, а все уровни бытия взаимодействуют между собой и соответствуют друг другу.
148. Единство и непрерывность иерофанического времени. — Гетерогенность времени, его деление на сакральное и профанное предполагает не только «разрывы» профанной длительности, периодически осуществляемые для того, чтобы в них могло «влиться» время сакральное, но также и то, что подобные включения, вставки являются внутренне между собой связанными, мы бы даже сказали — смежными, непосредственно примыкающими друг к другу. Христианская литургия данного конкретного воскресенья неотделима от литургии предшествовавшего воскресенья и от литургии воскресенья последующего. Сакральное время пресуществления хлеба и вина в тело и кровь Спасителя качественно отлично от профанной длительности, из которой оно вычленяется, представляя собой своего рода «анклав» между настоящим и будущим; данное сакральное время связано с предшествующим и последующим богослужениями, но это еще не все; его можно считать непосредственным продолжением всех литургий, имевших место с тех пор, как таинство пресуществления совершилось в первый раз и вплоть до настоящего момента. И напротив, профанная длительность, протекшая между двумя божественными службами, не преображается в сакральное время, а потому не может быть сколько-нибудь смежной с иерофаническим временем обряда: эта длительность протекает, так сказать, параллельно сакральному времени, последнее же дано как continuum, лишь по видимости прерываемый профанными интервалами.
То, что верно по отношению ко времени христианского культа, в равной мере приложимо к любым религиозным, магическим, мифическим и легендарным временам. Данный ритуал не просто повторяет ритуал предыдущий (который сам является воспроизведением архетипа); он смежен ему и продолжает его периодическим или иным образом. Сбор волшебных трав происходит в критические моменты, знаменующие собой прорыв из профанного времени ко времени магико-религиозному, например, в полночь перед Ивановым днем. Согласно народным поверьям, на несколько секунд «разверзаются небеса» (как в случае с «железной травой», папоротником), и именно тогда волшебные травы приобретают исключительные свойства, а тот, кто их собирает, может в это мгновение стать неуязвимым, невидимым и т. п.
Эти иерофанические секунды повторяются каждый год. А поскольку они образуют определенную «длительность» — сакральную, но все же длительность, — то можно сказать, что эти временные отрезки непосредственно продолжают друг друга в течение десятилетий и целых веков, составляя в конечном счете общее, единое «время». И это вовсе не мешает им по видимости периодически повторяться; мы можем представить подобные промежутки как мгновенный молниеносный прорыв к Великому времени, позволяющий этим парадоксальным иерофаническим секундам вклиниваться в профанную длительность. Мотивы повторяемости и периодичности играют важную роль в мифологии и в фольклоре. «В легендах о провалившихся под землю замках, городах, монастырях или храмах проклятие никогда не бывает однократным и окончательным, оно периодически возобновляется; каждый год, каждые семь или девять лет город воскресает, звонят колокола, кастелян выходит из своего убежища, открываются сокровища, засыпают грозные стражи — но в урочный час чары рассеиваются, и все снова исчезает без следа. Эти периодические возвращения прошлого показывают, что одни и те же даты влекут за собой одни и те же события» (Hubert, Mauss, op. cit., р. 205).
149. Периодическое возвращение, вечное настоящее. — В религии, как и в магии, периодическое возвращение означает прежде всего некое использование сакрального времени, которое при этом становится временем настоящим. Всем ритуалам свойственно совершаться сейчас, в данный момент. Время события, воспроизводимого или поминаемого в определенном ритуале, превращается в настоящее время, оно, если можно так сказать, «репрезентируется», каким бы далеким его ни воображали. Страсти, смерть и воскресение Христа не просто вспоминаются во время церковных служб на Страстной неделе — они действительно происходят на глазах у верующих. Истинный христианин должен ощущать себя современником этих сверхисторических или внеисторических событий, ибо теофаническое время, повторяясь, становится для него временем настоящим.
То же самое можно сказать и о магии. Мы видели (п. 111), что, отправляясь на поиски лекарственных трав, колдунья говорит: «Идем собирать травы, чтобы приложить их к ранам Господа». Благодаря магическому ритуалу знахарка становится современницей страстей Христовых; собранные ею травы обязаны своим действием тому, что они выросли у подножия Креста распятия, что их прикладывают (или, во всяком случае, могут приложить) к ранам Спасителя. Действие чар и заклинаний также относится к настоящему времени: целительница встречает Пресвятую Деву или других святых, Богородице сообщают о болезни X, и она открывает спасительное лекарство. Ограничимся одним примером, взятым из румынского фольклора, в этом отношении особенно богатого. «Собрались однажды девять братьев,
