4. Новая история, новое Я
В первом потоке депортированных израильтян, прибывших в Вавилонию в 597 г. до н. э., был священник по имени Иезекииль. Пять лет спустя ему явилось пугающее видение, разбившее в прах прежний, относительно «комфортный» для израильтян образ их Бога. До того Яхве всегда был другом Израилю, но теперь сделался неузнаваемым – пугающим, неописуемым. Священное стало до ужаса Иным. Иезекииль взирал на темную невразумительную картину – клубящиеся тучи, свирепые ветры, вспышки молний – и все там было тревожно-незнакомо; но, кажется, он сумел различить что-то вроде боевой колесницы. На колеснице стоял… должно быть, царский престол; а на нем восседало существо, сверкающее, словно сделанное из бронзы, но странно напоминающее человека:
И видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри него вокруг; от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него [343].
Явилась рука, сжимающая свиток, на котором было начертано «плач, и стон, и горе», и голос приказал Иезекиилю съесть его. Ему было приказано поглотить эту весть скорби и опустошения, а затем изрыгнуть – передать своим товарищам по изгнанию.
Когда Иезекииль проглотил свиток, он показался ему сладким, как мед; однако он вспоминал, что, когда покинул присутствие Бога, «сердце мое… переполнилось горечью и гневом, и рука Яхве тяжело легла на меня» [344]. Немецкий теолог Рудольф Отто описывал священное как mysterium terribile et fascinans – страшную, но и завораживающую тайну: оно может являться «как предмет страха и ужаса, но в то же время и не менее этого как нечто, обладающее неодолимым обаянием»:
Создание, что трепещет перед ним, падает ниц и готово обратиться в бегство, в то же время всегда испытывает импульсивное желание повернуться к нему, даже, быть может, каким-то образом сделать его своим. «Тайна» для него – не просто нечто удивительное, но и нечто завораживающее [345].
Это мистическое видение не стало исходом долгой и настойчивой работы над собственным сознанием – оно обрушилось на Иезекииля внезапно, без всякой подготовки. Его «ненормальность» и нечитаемость, взлом всех привычных категорий отражали потрясение изгнания. Яхве явился как абсолютно чужой, полностью отделенный от Иезекииля. Однако, прежде чем начать пророчествовать, Иезекиилю необходимо было интернализировать это убийственное откровение, преобразить его в силу, исходящую от него самого, и ощутить его сладость.
Израильским изгнанникам жилось в Вавилоне не так уж плохо. Их царь сохранил свой титул и жил при дворе вавилонского царя [346], большая часть депортированных расселилась в уютных пригородах вдоль канала Хебар. Сам Иезекииль жил в районе, который депортированные называли Тель-Авив («Весенний холм»). Но изгнание стало травмой – и физической, и духовной. Исчезло место, которое можно было назвать «домом», и все вокруг казалось теперь чужим и до странности безразличным. Изгнанникам, отрезанным от корней своей культуры и идентичности, казалось, что и сами они распадаются, растворяются, превращаются в какие-то призраки [347]. Травму можно описать как «удар по психике, столь катастрофический, что ни одно Я не в силах его перенести… Шаблоны психики его не понимают и с ним не справляются» [348]. Это «столкновение с событием, неожиданность или ужас которого не позволяет уложить его в уже известные схемы». Это «безмолвный ужас… история, для которой нет места» [349]. Стоит отметить, что израильтяне, до того скрупулезно и подробно записывавшие свою историю, не оставили исторических книг о жизни в Вавилоне.
Однако, как отмечает американский ученый Дэвид Карр, сам переживший ужасную катастрофу, потрясение от такого страдания способно «научить нас мудрости, превосходящей свой изначальный контекст», и именно потому, что оно срывает покров иллюзий и выталкивает человека в новое состояние сознания [350]. Через сто лет после ухода израильтян в изгнание об этом же будет говорить греческий трагик Эсхил: «Мы должны страдать – и страданием восходить к истине… мы сопротивляемся, и из этого рождается зрелость» [351]. Эта «зрелость» выразилась в писаниях израильских изгнанников. Хоть в Еврейской Библии и не описаны события изгнания, почти каждая ее книга несет на себе следы этого разрушительного опыта [352]. Личное смятение Иезекииля очевидно из странных поступков, которые совершал он по приказу Яхве, дабы донести до других изгнанников суть своих пророчеств. 390 дней он лежал на боку лицом к Иерусалиму, ни разу не повернувшись на другой
