образы этих царственных божеств обрели на редкость ясную и четкую форму благодаря тому, что понятия «нормы» и «закона» были особенно близки греко-римскому духу. Но ведь сам процесс подобной рационализации стал возможным лишь благодаря религиозному и мифологическому восприятию космических ритмов, на основе исконной интуиции их гармонии и незыблемости. Еще одним превосходным примером свойственной «небесной» верховной власти тенденции обнаруживать себя в качестве иерофании закона, космического ритма, является Тянь. Эти моменты станут для нас яснее после того, как мы специально обратимся к исследованию религиозных комплексов верховной власти и верховного владыки.
До известной степени параллельным курсом движется в своей «эволюции» верховный бог иудеев. Личность Яхве и его религиозная история слишком сложны и неоднозначны, чтобы можно было их описать в нескольких строках. Тем не менее укажем, что его небесные и атмосферные иерофании довольно рано составили средоточие религиозного опыта, сделавшего возможным последующие откровения. Яхве обнаруживает свою мощь в грозе; гром — это его голос, молния именуется «огнем» Яхве или его «стрелой» (ср. Пс. 18, 15 и т. д.). Бог Израиля, дающий законы Моисею, возвещает о себе «громом, молнией и густым облаком» (Исх. 19, 16). «Гора же Синай вся дымилась оттого, что Господь сошел на нее в огне» (Исх. 19, 18). Девора с благоговейным страхом вспоминает о том, как при шествии Господа «с поля Едомского» «земля тряслась, и небо капало, и облака проливали воду» (Суд. 5, 4). Яхве так возвещает о своем приближении Илие: «…выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра» (3 Цар. 19, 11–12). Когда Илия молил Господа явиться и уничтожить жрецов Ваала, «огонь Господень» «ниспал» на всесожжение Илии (3 Цар. 18, 38). Неопалимая купина, огненный столп и облака, указывающие Израилю путь в пустыне, также представляют собой эпифании Яхве. Союз Яхве с уцелевшими после потопа Ноем и его сыновьями обнаруживается через радугу: «Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением вечного завета между Мною и между землею» (Быт. 9, 13).
Яхве — в отличие от других богов грозы — в этих небесных и атмосферных иерофаниях обнаруживает прежде всего свое могущество. «Бог высок могуществом Своим, и кто такой, как Он, наставник?» (Иов. 36, 22). «Он сокрывает в дланях Своих молнию… Треск ее дает знать о ней… И от сего трепещет сердце мое и подвиглось с места своего. Слушайте, слушайте голос Его и гром, исходящий из уст Его. Под всем небом раскат Его, и блистание Его — до краев земли. За Ним гремит глас; гремит Он гласом величества Своего и не останавливает Его, когда голос Его услышан. Дивно гремит Бо гласом Своим…» (Иов. 36, 32–33; 37, 1–5). Господь — истинный владыка и единственный повелитель Вселенной. Он может все сотворить и все уничтожить. Его могущество абсолютно, вот почему его свобода не знает границ. Неоспоримый и безусловный Владыка, он делает мерой своего гнева и милосердия единственно лишь собственную волю, и эта беспредельная свобода Господа есть самое действенное и убедительное откровение его превосходства и абсолютной независимости; ничто — даже добрые дела и уважение к законам — не в силах «связать» и принудить Бога.
В этой интуиции могущества Бога как единственной абсолютной реальности заключается исходная точка для всех последующих мистических или умозрительно-спекулятивных построений относительно свободы человека и его способности обрести спасение через соблюдение законов и строгое следование религиозной морали. Перед лицом Господа никто не может быть «невинным». Яхве заключил союз со своим народом, однако абсолютная власть Бога позволяет ему расторгнуть этот союз в любой момент. Если же он этого не делает, то отнюдь не ради самого «завета» — ничто не «связывает» Бога, даже его собственные обещания, — но лишь в силу своей бесконечной благости. На протяжении всей религиозной истории Израиля Яхве обнаруживает себя в качестве бога Неба и грозы, всемогущего творца, абсолютного Владыки и «Бога сил», как опора царей из колена Давидова, как источник всех норм и законов, делающих возможным продолжение жизни на земле. Любой закон, в какой бы форме он ни проявлялся, находит свое оправдание и обоснование в откровении воли Яхве. Но, в отличие от других верховных богов, которые сами не могут действовать вопреки закону (Зевс, например, не в силах избавить от смерти Сарпедона: Илиада, XVI, 477 sq.), Яхве сохраняет свою абсолютную свободу.
30. Оплодотворители сменяют небесных богов. — Вытеснение богов неба божествами грозы и порождения проявляется также и в сфере культа. В празднестве нового года Мардук сменил Ану (п. 153). Что касается важного ведического жертвоприношения Ашвамедха, то оно, прежде совершавшееся в честь Варуны, в конце концов стало относиться к Праджапати (иногда также и к Индре); а поскольку Варуна сменил Дьяуса, то весьма вероятно, что первоначально лошадей приносили в жертву древнему индоарийскому богу Неба. Урало-алтайские племена до сих пор приносят коней в жертву небесным богам (п. 33). Космогонические мотивы представляют собой древнейший и самый существенный элемент Ашвамедха. Лошадь отождествляется с Космосом, а принесение ее в жертву символизирует (т. е. воспроизводит) акт творения. В дальнейшем (п. 153) смысл этого обряда станет для нас яснее. Здесь же следует подчеркнуть, с одной стороны, наличие общего комплекса космогонических представлений, в котором находит свое место Ашвамедха, а с другой — посвятительное значение данной церемонии. О том, что Ашвамедха является, кроме всего прочего, и ритуалом инициации, в достаточной мере свидетельствуют следующие стихи Ригведы (VIII, 48, 3): «Мы стали бессмертными, мы узрели свет, мы обрели богов». Познавший тайну этого посвящения уже не боится смерти и побеждает «вторую смерть» (punarmrityu). Инициация означает достижение бессмертия и преобразования человеческого удела в божественный. Чрезвычайно показательно то, что обретение бессмертия совпадает с воспроизведением акта творения; приносящий жертву выходит — посредством космогонического ритуала — за рамки человеческого состояния и становится бессмертным. Подобное тождество инициации и космогонии мы встретим и в мистериях Митры.
Как и Праджапати — которому впоследствии предназначалось данное жертвоприношение — приносимая в жертву лошадь символизировала Космос. По мнению иранцев, из тела убитого Ахриманом первобыка рождаются злаки и растения; согласно германским преданиям, Космос происходит из тела великана Имира (Guntert, Arische Weltkönig, р. 315 sq.; Christensen, Le Premier Homme, I, р. 11 sq.; Koppers, op. cit., р. 320
