Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
В XVIII веке при нем была даже Духовная Академия, основанная виднейшим богословом того времени Булгарисом. (Академия эта, к сожалению, просуществовала недолго. Дух ее был признан слишком новаторским и ее закрыли).
Вечером мы с юным чешским поэтом Мастиком (случайная встреча в пути), долго сидели на балконе. Холмы вокруг сливались в сумраке, за ними собралась туча и зеленоватые зарницы вспыхивали. В их мгновенном блеске разорванным, лохматым казался пейзаж. Его мягкая котловина, фермы, отдельные черные кипарисы при них, щетинка лесов по гребням напоминали Тоскану, окрестности Флоренции. Мы вспоминали чудесный облик ее, говорили о Рильке, поэзии и путешествиях. О. Пинуфрий уже спал.
* * *
Утром два оседланных мула под пестрыми потниками, ждали нас у главного входа.
Майское путешествие на муле по горам и влажно-прохладным лесам Афона! Впереди широко, слегка коряво ступает по неровным камням проводник. Мулы следят за его движениями, повторяют их. Мы покачиваемся в седлах. Дороги никакой – тропинка.
Слева развалины Ватопедской Академии. Тянутся аркады водопровода, последние знаки европейской культуры уходящего монастыря. За ними сине-молочное море в сиянии. Острова. Кукует афонская кукушка. Мы достигли гребня, вступили в непробудные леса, в гущу прохладной, нетронутой– влажной зелени, пронизанной теплым светом. Внизу скит Богородицы Ксилургу, где при Ярославе поселились русские, и откуда в 1169 году вышли в Старый Руссик.
Мулы бредут теперь по ровному. Мы на хребтовой тропе. Местами открываются синие дали полуострова к Фракии, все леса и леса, очертания заливов, туманно-сияющее море – уже склон западный.
Вот выглянул Старый Руссик. Византия окончилась.
* * *
Полянка среди диких лесов, неказистая стройка в тени огромных деревьев, недоделанный новый Собор – все глухое, запущенное, так запрятанное, что его и нескоро разыщешь. Бедность и скромность. Темноватая лесенка, небольшая трапезная вроде како го-нибудь средне-русского монастырька.
Пахнет сладковато-кисло щами, квасом, летают вялые мухи. Никакие Комнены или Палеологи сюда не заглядывали. Но это колыбель наша, русская, здесь зародилось русское монашество на Афоне – отсюда и распространилось.
Наше явление походило на приход марсиан: редко кого заносит в эту глушь. Скоро мы хлебали уж монастырский суп. С любопытством и доброжелательным удивлением глядели на нас русские глаза, простые лица монашеско-крестьянского общежития.
Пришел с огорода о. Васой живыми и веселыми глазами лесного духа, весь заросший седеющим волосом, благодушный, полный и какой-то уютный. Узнав, что я из Парижа, таинственно отвел в сторону и справился об общем знакомом – его друге. По лучив весть приятную, о. Васой так просиял, так хлопал себя руками по бокам, крестился и приседал от удовольствия, что на все наше недолго[е] бытие в Руссике остался в восторженно-размягченном состоянии.
– Ну и утешили, уж как утешили, и сказать не могу! – го ворил он мне, показывая скромные параклисы Руссика, где нет ни жемчужных крестов, ни золотых чаш, ни бесценных миниатюр на Псалтырях.
– Пожалуйте, сюда пожалуйте, тут вот пройдем к пирку [sic!] св. Саввы…
Мы заглянули на залитую солнцем галерейку – вся она занята разложенными для просушки маками, жасминами и розами – на них о. Васой настаивает «чай».
– Это мое тут хозяйство, вот, утешаемся…
Сладковатый и нежный запах стоял в галерейке. Темнокрасные лепестки маков, переходящие в черные, тунцовый [sic!] пух роз, все истаивало, истлевало под афонским солнцем, обращаясь в тончайшие как бы тени Божьих созданий, в полубесплотные души, хранящие, однако, капли святых благоуханий.
О. Васой вдруг опять весело засмеялся и слегка присел, вспомнив что-то, и его зеленоватые глаза заискрились.
– Прямо как праздник для меня нынче, уж так вы меня порадовали, так утешили!
И о. Васой, цветовод и, ка жется, пчеловод Руссика, веселое простое сердце, повел меня к древней башне, главной святыне монастырька, откуда некогда царевич сербский Савва, впоследствии прославленный святой, сбросил посланным отца царские свои одежды, отказавшись возвратиться во дворец, избрав бесхитростный путь о. Васоя.
Еще несколько дней провел я в монастыре св. Пантелеймона. Перед отъездом исповедывался у архимандрита Кирика и причащался.
Последний вечер перед отъездом был несколько грустный. За две недели я успел полюбить этих людей и их святой дом. Мои новые друзья заходили прощаться. (У о. Игумена я был сам). Я получил афонские подарки: книги, чётки, иконки, благословенное масло Целителя Пантелеймона, деревянную ложечку с резьбой – «по хребтам беспредельно-пустынного моря» мне удалось довезти домой эти милые знаки. Я их храню и буду хранить.
Грусть того вечера заключалась в расставании навсегда. Нет вероятий, что еще раз увидишь эти места. Для монаха нет, или не должно быть «земной печали». Но для нас, мирских, облики видимости так глубоко ценны! И отъезд из места и от людей, навсегда уходящих, есть как бы частичная смерть: ведь и Афон и его насельники стали теперь для меня елисейскими тенями.
Утром, в день отъезда, я был на литургии, ее совершал архим. Кирик, он же отслужил и напутственный молебен.
А потом о. Петр, тот самый веселый-и худощавый мой земляк-калужанин, со светлыми, полными вольного ветра глазами, который в бурю встречал меня на пристани афонской Дафни, повез меня на эту же пристань. День был чудесный. О. Кирик тихо сидел со мной на лавочке лодки, кругом голубоватое стекло. Легкая и пушисто-белая борода о. Кирика как бы овевала эту гладь.
Слегка подмигивая черным глазом из-под очков и поглаживая бороду, он сказал мне:
– Самая прозрачная вода в мире. Обратите внимание: светлые воды Архипелага!
Видимо, ему нравились эти слова. Через некоторое время он повторил:
– Светлые воды Архипелага.
На Дафни еще раз почувство валась забота и внимание монастыря – в частности архим. Кирика. (Ждать парохода в Салоники иногда приходится долго). Все заранее приготовлено. Мы прошли в монастырское подворье. О. Петр устроил обед – появились знакомые афонские салаты, рыбки, октоподы, красное вино. Мы пообедали весело и солнечно – в прямом даже смысле; солнце затопляло комнату, выходившую на море. За эти сутки о. Кирик спал полтора часа. Я видел, что он бледен. После обеда лег вздремнуть, а я пошел бродить к морю, в золотом вечернем солнце. У пристани толпились греки с ослами. Два таможенника сидели в кафе. Вдали за зеркальными водами, на берегу подымались колокольни в кресты св. Пантелеймона.
Ударили к вечерне. Я возвратился. Прошло не более сорока минут. О. Кирик, в ореоле своей бороды, маленький, тихий, сидел уже на диване и «вычитывал» вечерню по захваченному с собой служебнику. Как же, в монастыре вечерня, а он будет спать!
На закате из-за скалы появился пароход. О. Кирик благословил меня. Почтительно поцеловал я его худую, желтоватую и легкую руку, и когда о. Петр, улыбаясь, быстрым калужским говорком с прибаутками и словечками разговаривая, вез меня, на борт «Хризаллиды», я все махал и кивал небольшой фигурке в черной рясе с золотым крестом на груди, седобородому «прирожденному монаху», спящему чуть не два часа в сутки, вечно на ногах, вечно в служении – к которому незаметно установилось у меня сыновнее отношение.
* * *
Время за полночь. Кажется, мы миновали и Лонгос, и Кассандру. Тихо. Люди спят. Лишь в капитанской будке огонь и человечий глаз непрестанно озирает бело-туманящееся море в редком звездном свете. Надо мной, над спящим «человечеством» корабля, над мирными бутылями оливкового масла и рядами ящиков летит черный дым из трубы, ухо дит мрачным следом к Афону. Туда же ведет бледно-сребристый путь за кормой со вспыхивающими синими водяными искрами – игра фосфора южных морей.
Верно у нас, у Св. Пантелеймона, идет уже утреня. Это самое моревидно из окон храма Покрова Богородицы, и тому же Отцу солнца, что скоро встанет над нами и осветит Салоники, древний город Солунь. – Ему же возгла ит хвалу иеромонах Иосиф, заключая службу утрени:
– Слава Тебе, показавшему нам свет!
Если бы я был архимандритом, то сойдя в каюту, вынув служебник, стал бы «вычитывать» утреню. Но я не монах. Я простой паломник, как здесь говорят «поклонник», со Святой Горы возвращающийся в мир бурный, сам этого мира часть. В своем грешном сердце уношу частицу света афонского, несу ее благоговейно, и что бы ни случилось со мной в жизни, мне не забыть этого странствия и поклонения, как, верю, не погаснуть самой искре в ветрах мира.
В час пустынный, пред звездами, морем, можно снять, шляпу и перекрестившись, вспомнив о живых и мертвых, кого почитал, любил, к кому был близок, вслух прочесть молитву Господню.
Публикуемые в приложении к книге Б. К. Зайцева воспоминания о митрополите Антонии
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
