немного себе представить, какова должна была быть внутренняя борьба этого священника, столь наполненного любовью к Богу и считавшего себя проклятым, осужденным на то, чтобы навсегда оставаться разделенным с Тем, Кого он любит.
Святой Павел Креста (1694–1775) тоже прошел через такое испытание, причем уже после того, как удостоился благодати мистического брака. На него повлияли невыносимые теории Св. Августина и Св. Фомы Аквинского о предопределении. «Мое состояние, столь несчастное, не менее несчастно, чем у проклятых, потому что я на самом деле испытываю настоящую Богооставленность… Это воистину мука проклятых, мука, превосходящая всякую другую муку… Я в аду».
«Ох, какое мучение для души, познавшей небесные ласки, вдруг увидеть себя, лишившейся всего! Более того, какая пытка — начать чувствовать, что Бог ее оставил… что Бог на нее прогневался…»
«Я каждый день все более и более прикасаюсь к знанию, что Бог сильно прогневался на меня, и что у Него были для этого все основания. Он удалился, и вместе с Ним ушла вся благодать, справедливое воздаяние за тяжкие мои грехи…»
«Однажды, говорит нам его биограф, когда он молился за грешников, он повернулся к кресту и с великим смирением сказал своему Господу: „я молюсь за других, а моя собственная душа находится в глубинах ада“. Но он явственно услышал голос, шедший от креста, который ответил ему: „Твоя душа в Моем сердце“»[327].
Мария Ноэль (1883–1967), как видно из ее поэзии, наполненной верой, тоже прошла через подобное испытание. Рассказ называется «Трехдневный ад».
«В то время у меня ничего в мире не было, кроме Бога. Не из благочестия, а ради освобождения… Часто осаждали сомнения, похожие на грозных птиц. Они проходили… Однажды вечером — отец рассказывал о том, как в душе продолжается жизнь — какое слово я услышала? Какой гром грянул среди спавших прежде, черных и опасных мыслей? Какая молния?.. Какое потрясение?.. Бог рухнул во мне, как облачный домик. Бог рухнул. Весь свет перевернулся. Смерть всего. Смерть меня, той, что в самой глубине как раз и была Богом. Траур без надежды. Вечное окаменение… Проклятость… Это длилось три дня, три ночи, я пыталась все вернуть… Три долгих дня, безнадежная битва, тщетные потуги воскреснуть, спасти Бога…
Вечером третьего дня проклятая душа безнадежно поцеловала в последний раз Распятие. Спокойное слово упало на нее с креста: „А Я поцелую твое“. Внезапно, сумрак рассеялся, нить тоски порвалась…» И Мария Ноэль добавляет: «Что же произошло в тот самый вечер? Была ли я в состоянии живой благодати, или просто это была лихорадка духа? Я не знаю… Мне и не нужно знать… Бог знает»[328].
Святая Тереза из Лизье (1873–1897) познала сомнение в последние 18 месяцев своей жизни. За год до смерти, когда ее восхождение к святости было почти завершено в этом мире, она все еще писала:
«В радостные дни пасхального времени, Иисус… пусть мою душу наводнят самые сумрачные тени, пусть мысль о Небе, столь дорогая мне, станет лишь предметом битвы и мучения… (Иисус), зная, что, даже напрочь лишившись радости веры, я постараюсь хотя бы делать то, что будет ее плодом. Мне кажется за этот год я исповедовала веру чаще, чем за всю прежнюю жизнь…» Другая монахиня рассказала, что в это время Тереза носила на себе Символ веры, написанный ее кровью! Вы можете догадаться о силе этой внутренней борьбы уже на примере одного-единственного такого жеста.
Она признавалась еще одной сестре: «Я воспеваю то, во что хочу верить, но ничего при этом не чувствую. Мне не хочется говорить вам, до какой степени ночь темна в моей душе, из опасения, как бы вам не пришлось разделить это искушение».
От ее исповедника мы знаем, что в тот год «она считала себя проклятой»[329]. Это не помешало «маленькой» Терезе оказать огромное влияние на всю нашу эпоху, как это убедительно показано в книге Иоакима
Буфле «Весна Бога»[330]. Знакомство с ее трудами и жизнью оказало решающее влияние на множество юных душ, из которых сегодня часть уже канонизирована, а часть еще будет.
Мария-Антуанетта де Гезер (1889–1918) была старшей из 11 детей. С 15 лет она была серьезно больна, и поэтому так и не смогла никогда осуществить свою мечту стать кармелиткой. Это не помешало ей, однако, достичь высот мистической жизни, включая сюда и стигматы, хотя и оставшиеся невидимыми, включая сюда и испытания, через которые ей часто приходилось проходить:
«Не чувствуя больше любви Бога ко мне, я не чувствовала больше и собственной любви к Богу».
Мы снова находим здесь два возможных движения любви, часто проходящей через две последовательные фазы, как мы уже видели. Их исчезновение здесь идет по тому же порядку.
«Уже успевшая привыкнуть к ослепительному свету, теперь она ничего не различает во мраке. Она не отдает себе отчета в той работе, которая совершается в ней на глубине. Она чувствует, что многое потеряла; и она еще не знает, что все это для того, чтобы приобрести все».
«Я не могу объяснить то, от чего страдаю. Страдание, боль, тоска, горе, разочарование, мучение, мученичество, искушение, агония, смерть, разложение, все эти слова ничего не значат и не могут передать состояние моей души».
«Он меня разрушил… Чем больше я благодарю Его за страдание, тем больше Он меня им наполняет».
«Это все равно что обладать Богом, не имея возможности радоваться обладанию, или не имея возможности хотя бы изредка Его видеть, не знаю почему»[331].
Педагогика любви порой похожа на долгую партию игры в прятки, в которой есть что-то жестокое, но в которую Бог играет лишь ради еще большей любви.
Отец Антуан Крозье (1850–1916) был избран Богом на то, чтобы носить на себе раны Христа, разделив с Ним также тоску и печаль. Вот несколько отрывков из его писем и дневниковых записей:
«Но если я страдаю? О, да, и весьма сильно, и я по-прежнему живу, не чувствуя любви Господа… Конечно, я хочу любить, я люблю, по крайней мере, надеюсь, что люблю, несмотря на всю нищету. Я преподношу Иисусу свое страдание…
Я верю, поклоняюсь, люблю во тьме ночи, не видя звезд, ни того, что они скрывают…
Дочь моя, именно в немощи, в тоске, когда ваша душа печальна, как смерть, именно тогда Иисус сполна действует в вас ради других душ… Я всегда нахожусь в таком состоянии.
Я постоянно испрашиваю у Иисуса Его мир, но, похоже, Он еще не удостоил меня
