Георгий Семенович Виноградов в 1920-е годы вместе с М.К. Азадовским создал в Иркутском университете крупнейший научный центр этнографии, фольклористики и краеведения. Издал многочисленные книги и статьи о детском словесном творчестве, детских играх, детском календаре. Занимался внедрением фольклора и этнографических знаний в школе (брошюра «Этнография в курсе школьного краеведения», статья «Детский фольклор в школьном курсе словесности» // Родной язык в школе. 1927. № 2).
В 1929 г. – год «великого перелома» – Г.С. Виноградов был из Иркутского университета изгнан. Переехал в Ленинград, но так и не получил там постоянной работы. Существовал на гонорары от разовых лекций и комментаторской работы для академических собраний сочинений Гоголя и Лермонтова, трудился над вторым и третьим томами будущего 17-томного «Словаря современного русского литературного языка». В 1942 г., едва выхоженный врачами блокадного профилактория, был выслан (!) НКВД в Углич, где не было никаких условий для научной работы.
В год Победы ВАК после 10 лет проволочек присвоил Виноградову докторскую степень, ученый смог вернуться в Ленинград. Но силы были подорваны, и 17 июля 1945 г. Г.С. Виноградов скончался. Некролог, написанный главным редактором академического словаря В.И. Чернышевым в печать не пропустили. Возрождение имени и наследия Виноградова началось в годы перестройки. Изданы избранные труды: Виноградов Г.С. Страна детей. СПб., 1998.
В непродолжительной истории каждого детского поколения наблюдатель подмечает тот же триединый процесс, который устанавливает мыслитель для истории каждого народа и государства. Быт детей лет до семи характеризуется всеми главными признаками «первоначальной простоты»: в нем много неустойчивого, бесформенного, в нем много подражательности. Период лет от семи до двенадцати-тринадцати характеризуется наибольшей самобытностью, напором сил, яркостью; это – период «цветения и цветущей сложности». Затем наступает третий период, – «период вторичной простоты» с его разрозненностью, вялостью, неуверенностью, неустойчивостью.
Бесспорно, что это (как, вероятно, и всякое другое) деление детского возраста на периоды в большой или малой мере условно, но оно полезно при попытках выделить наиболее интересный для наблюдателя возраст; к тому же оно не находится в противоречии со специальными исследованиями периодов человеческой жизни.
Самый интересный, яркий и содержательный – второй период. Вторая половина, особенно конец его, характеризуется развитием у детей «хорового начала», общественной жизни, уходом их в жизнь своей среды, настойчивым обособлением от жизни и быта взрослых. Свои игры и свои обычаи, свое право и своя общественность, свой фольклор и свой язык – вот что обособляет детей в периоде «цветения и цветущей сложности» от мира взрослых.
Обособленность лишний раз (и, может быть, с большей убедительностью) подчеркивается стремлением детей к созданию языка, который давал бы возможность полнее и в то же время неприметнее для взрослых осуществлять планы, задачи и стремления, связанные с их общественной жизнью.
Этим задачам чаще всего отвечает какой-нибудь искусственный язык, являющийся не только средством общения между членами языковой группы, но и могущий служить целям сокрытия тайны от посторонних, непосвященных – прежде всего от взрослых и уж во вторую очередь – от малышей.
Какие тайны детских сообществ или групп охраняются от взрослых и малышей и почему?
Обладание тайным языком не всегда предполагает у носителей этого языка наличие подлинно тайной организации.
Тайные сообщества, вполне оправдывающие такое название, встречаются в детской среде довольно редко. К ним можно отнести организации, ставящие себе «преступные» цели лишь время от времени и выполняющие их, так сказать, между прочим (кража из огородов, из конопляников), и с полным основанием – более постоянные ассоциации малолетних преступников, спаянных воровством как профессией.
В большей же части детские временные или постоянные ассоциации лишь с известной долей условности могут называться тайными. Они окружаются некоторой таинственностью из подражания образцам (разбойники, индейцы), из необходимости обезопасить себя от насмешек взрослых и вообще людей, чужих по настроениям и интересам, из стремления быть или казаться интересными, необыкновенными, из желания «держать фасон» перед малышами, возбуждая их восхищение и плохо скрываемую зависть.
И здесь сила потребности становится силой творчества. Нужда в непонятном для непосвященных средстве общения через слово рождает тайные языки.
Различные виды и разновидности детских тайных языков распространены довольно широко, особенно в городах и больших селах.
Степени их распространенности не вполне соответствует степень интереса к ним и знакомства с ними. Правда, детский argot пользуется вниманием новых беллетристов, авторов брошюр о беспризорных детях, но блатной язык – не самый распространенный и далеко не единственный в обиходе детских масс. О других детских языках (если не иметь в виду работу Д.К. Зеленина об языке семинаристов) мы встречаем только упоминания и беглые характеристики их.
Такое положение дела оправдывает мое намерение опубликовать краткое описание некоторых из тайных детских языков, сделанное на основании имеющихся в моем распоряжении материалов, собранных в разных местах Восточной Сибири, на Амуре (Зея и Благовещенск), в Забайкалье (Чита и Маккавеево), в Иркутской губернии (Иркутск, Тулун и др.), в Енисейской губернии (Красноярск, Енисейск); некоторые записи относятся к Томской губернии.
Недочеты моего сборничка ясны каждому. Он, конечно, не вмещает всех материалов, которые можно было бы собрать в указанных провинциях; данное мною описание не отмечено следами трудолюбного изучения детских языков; оно сделано кратко и схематично и, возможно, с допущением ошибок. Если последуют желательные дополнения и необходимые исправления, то это и будет как раз то самое важное, на что мне хотелось бы надеяться. Таким путем создастся удовлетворительное собрание материалов, обеспечивающее возможность изучения детских языков.
КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ ТАЙНЫХ ЯЗЫКОВ
1. Взрослые в своем языке часто не имеют слов, которые обозначали бы предметы детского повседневного обихода, понятия, связанные с детским общественным бытом, не имеют они, как кажется, и слов для выражения детских настроений, переживаний, вообще духовной жизни детей. Видимо, общеупотребительный материнский язык в том составе и виде (с ограниченным запасом слов, их оттенков, оборотов), в каком он доступен детям интересующего нас возраста, не настолько богат, чтобы им можно было ограничиться, выражая мысли и многообразные настроения и ощущения. Не отсюда ли создание новых слов, насыщенных своеобразным смысловым или эмоциональным содержанием, – слов заумных и речи заумной?
Любование звуками слова и сочетаниями их свойственно детям. В речи взрослых они не всегда находят радующие их звуки в таком изобилии, как в своей заумной речи. Отсюда неудовлетворенность обыденным языком социальной среды и поиски если не во всем нового, то необычного, – того, что взрослые назовут «коверканием» обычного языка, искусственным языком.
Элементы, делающие искусственный язык тайным языком, улавливаются в разговорном заумном языке детей и подростков.
Детская заумная речь не всегда переводима на обычный язык и всегда – неповторима. Чтобы заинтересовать кого-либо («для форсу») или с целью привлечь к себе внимание, в группе детей импровизируется непонятный для окружающих разговор, дразнящий страсть и возбуждающий зависть непосвященных. В одних случаях говорящие на новом языке совершенно не понимают друг друга, и даже каждый говорящий не знает того, что он говорит, ведя совершенно заумную речь; от живой речи в ней только и остается, что звуки да утрированно-выразительная интонация. Внешняя сторона тайного языка здесь в наличии: сокрытие истинных намерений, которое здесь можно наблюсти, – один из признаков тайного языка.
С теми же целями создается речь из каких угодно слов какого-нибудь иностранного языка; в сравнительно недавнее время читинские, иркутские и, вероятно, другие бурсаки-подростки нередко пользовались этим видом заумной речи.
Один произносит на греческом языке (он был в таких случаях самым употребительным) отдельные фразы из Кюнеровой грамматики или Ксенофонтона Анабазиса, другой поучает, что когда говорят старшие, то юноши должны молчать, иной, с трудом удерживая смех, говорит о гибели священной Трои, древнего Приама и его народа-копьеносца… Каждый участник «разговора» понимает все слова и все фразы, но, по существу дела, никто ни с кем не разговаривает (т.е. не общается через слово), – ведется та же заумная речь; эффект получается такой же, как и в предыдущем случае.
