жены сотрудника полиции.
VI Но был бедняга изнурен
больной фантазией своею —
ведь как-никак полвека он
провел в страданьях за идею.
И смерть настигла чудака
под грудой дамской амуниции,
и не увидел он пупка
жены сотрудника полиции.
Le nombril des femmes d'agents
I Voir le nombril de la femme d'un flic
N'est certainement pas un spectacle
Qui, du point de vue de l'esthétique
Puisse vous élever au pinacle.
Il y eut pourtant, dans le vieux Paris
Un honnête homme sans malice
Brûlant de contempler le nombril
De la femme d'un agent de police.
II «Je me fais vieux, gémissait-il
Et, durant le cours de ma vie,
J'ai vu bon nombre de nombrils
De toutes les catégories:
Nombrils d'femm's de croqu'-morts, nombrils
D'femm's de bougnats, d'femm's de jocrisses,
Mais je n'ai jamais vu celui
De la femme d'un agent de police».
III «Mon père a vu, comme je vous vois,
Des nombrils de femmes de gendarmes.
Mon frère a goûté plus d'une fois
De ceux des femmes d'inspecteurs les charmes.
Mon fils vit le nombril de la souris
D'un ministre de la Justice.
Et moi, je n'ai même pas vu le nombril
De la femme d'un agent de police».
IV Ainsi gémissait en public
Cet honnête homme vénérable,
Quand la légitime d'un flic
Tendant son nombril secourable
Lui dit «je m'en vais mettre fin
À votre pénible supplice,
Vous faire voir le nombril enfin
De la femme d'un agent de police».
V «Alléluia!» – fit le bon vieux, —
«De mes tourments voici la trêve.
Grâces soient rendues au Bon Dieu
Je vais réaliser mon rêve».
Il s'engagea, tout attendri
Sous les jupons de sa bienfaitrice
Braquer ses yeux sur le nombril
De la femme d'un agent de police.
VI Mais, hélas! Il était rompu
Par les effets de sa hantise.
Et comme il atteignait le but
De cinquante ans de convoitise,
La mort, la mort, la mort le prit
Sur l'abdomen de sa complice.
Il n'a jamais vu le nombril
De la femme d'un agent de police.
2. Что тут разбирать? В общем случае исследователь должен прежде всего задаться именно этим вопросом: где в рассматриваемом тексте та неграмматичность, которая делает его художественно интересным и обещает помочь в раскрытии его секретов. Но передо мной этот вопрос не стоял – было ясно, что речь должна пойти о запавшем мне в память словесном фокусе.
В чем же он состоит? Если говорить о русском переводе песни, то грамматически неуклюжа рефренная (= замыкающая все шесть восьмистиший) цепочка из четырех существительных, в которой каждое следующее является несогласованным определением в родительном падеже к предыдущему: пупок – жены (род. пад.) – сотрудника (род. пад.) – полиции (род. пад.). Такое нанизывание генитивов считается тяжелым, и его рекомендуется избегать даже в деловой прозе, а уж тем более в поэзии, особенно если, как в данном случае, цепочка существительных не разнообразится прилагательными (типа *пупок хорошенькой жены знакомого сотрудника местной полиции).
В оригинале это нанизывание четко прописано еще и тройным повтором предлога de (переводимого русским род. пад.): le nombril / De la femme d'un agent de police, одновременно и утяжеляющим, и проясняющим, то есть облегчающим, конструкцию. И, в обоих случаях, на ее подчеркивание работает анжамбеман – строкораздел, отрезающий серию из трех зависимых существительных от самого главного (пупка = le nombril) и подающий ее в виде отдельной заключительной строки. Правда, в оригинале последний член цепочки, agent de police, не столь тяжеловесен, как во фрейдкинском переводе: во-первых, это готовое терминологическое словосочетание, воспринимающееся почти как одно слово[318]; а во-вторых, грамматическое отношение между его членами не тождественно двум предыдущим (там – отношение «принадлежности», тут – «специализации»). Таким образом, переводчик даже несколько усиливает рассматриваемый эффект – в духе общей установки оригинала на игру с «громоздкой монотонностью».
Не делаем ли мы, однако, из мухи слона, придавая столь важное значение едва заметным тонкостям текста? Ну во-первых, Брассенс и вообще был мастером стилистических «кунштюков»[319], а во-вторых, место для метапоэтических рассуждений находится в первом же четверостишии песенки (посвященной вроде бы более низменной тематике):
Нет слов, пупок жены мента / с позиций чистого искусства – / картина, в сущности, не та, что возвышает ум и чувства.
Voir le nombril de la femme d'un flic / N'est certainement pas un spectacle / Qui, du point de vue de l'esthétique / Puisse vous élever au pinacle (бегло отмечу и остроумную рифму к «эстетике» – слово flic, т. е. «мент», с чем, увы, не идет в сравнение клишированная русская пара чувства/искусства).
3. Если согласиться, что наличие некой грамматической странности установлено, то наступает очередь следующего вопроса – о ее функции в тексте, или, выражаясь по-зощенковски: чего хотел автор сказать этим нагромождением генитивов?
Как уже говорилось, главное – задать правильный вопрос, и ответы не заставят себя ждать. Первым в голову приходит самое общее истолкование: в тексте о police/полиции тяжелая конструкция может прочитываться как пародирование занудного слога бюрократических протоколов и вообще удручающего давления власти, что до какой-то степени подкрепляется упоминанием (в строфе III) еще и инспектора нравов и советника юстиции.
И это все? Не поискать ли, – руководствуясь эвристическим правилом, что мелкое отклонение от нормы скорее всего сигнализирует о чем-то главном в художественной структуре целого, – чего-то еще? Для этого надо задаться вопросом, в чем же состоит главное, и ответ опять-таки напрашивается.
В песенке рассказывается о долговременных – и в конце концов трагикомически безуспешных – стараниях героя осуществить довольно-таки скромную мечту, и даже не столько стараниях, сколько желаниях, живописание которых перебивается сведениями о многочисленных недостаточных приближениях к цели: о лицезрении героем сотен пупков женщин различных сословий и профессий, но не искомых пупков жен рядовых полицейских, а также о гораздо больших успехах на сексуальном фронте, но не самого злополучного героя, а ряда его близких родственников.
Иными словами, на
