уровне как фабулы, так и повествования применяется прием ретардации, многократно откладывающей достижение желанной цели. Но если таков сюжет, то соотношение с ним громоздкой цепочки генитивов в рефренных строках всех строф предстает достаточно прозрачной иконической его проекцией: сюжетной трудности достижения цели вторит тяжесть ключевой грамматической конструкции.
В свете этого более глубокого переносного осмысления чисто, казалось бы, формальной синтаксической детали экзистенциальные обертоны обретает и семантика генитива – той морфологической категории, которая подвергнута тут настойчивому повторению. Одним из самых общих значений родительного падежа является значение «принадлежности, собственности, обладания», каковое и реализовано здесь более или менее буквально: речь идет о пупках, «принадлежащих» (в качестве частей тела) женщинам, которые «принадлежат» (в рамках супружеских отношений) своим мужьям, «принадлежащим» (в роли служащих государственного учреждения) к институту полиции. Таким образом, на грамматическом уровне драматизируется фрустрация именно «обладания», образующая сюжетное ядро песни.
Добавлю, что то «отодвигание», при помощи которого воплощается – в сюжете и в грамматике – «фрустрация желаний», получает своеобразную разработку и на уровне тропики. Выше мы заговорили о переносном смысле генитивной конструкции, но мастер-тропом песни, ее центральным образным ходом является, конечно, комическая подмена более естественного, но и более запретного «физического обладания» – обладанием более сублимированно-эстетизированным, но и более «извращенным»: сугубо «визуальным, вуайеристским». Этому вторит метонимическая подмена естественного и потому табуированного предмета сексуального вожделения, вагины, – геометрически напоминающим ее, но относительно пристойным пупком. Тем самым и на тропологическом уровне достигается эффект «отодвигания» – независимо от того, понимать ли фиксацию героя на пупках как его реальный психологический сдвиг или как прозрачную условность гривуазного повествования, в котором речь периодически сбивается с лицезрения пупков на полное сексуальное обладание женами различных представителей власти.
Кстати, покушение на властные институты – неотъемлемая составляющая озорной поэтики Брассенса, и здесь, как и в других его песнях, она выступает в сочетании с установкой на иронический подрыв сексуального и иного этикетного благонравия. Недаром роль героя сомнительного сюжета о пупках возлагается (в I, 5–6) на почтенную с XVII века фигуру honnête homme sans malice, «добропорядочного человека», представителя le vieux Paris, «старого Парижа». А до некоторой степени антивластная тема даже доминирует: в рефренных строках на последнем, самом «отодвинутом» и, значит, труднодосягаемом месте стоит не пупок, а полиция, так что, рассуждая буквалистски, это на нее так и не удается покуситься герою.
Но в целом песенка – не только и не столько о попытках сексуального торжества над властями предержащими, сколько о турдефорсах владения поэтической речью. Присмотримся же более внимательно к словесной эквилибристике Жоржа Брассенса и тому, как справляется с ее переводом на язык родных осин Марк Фрейдкин. Сосредоточимся, прежде всего, на генитивных конструкциях.
4. Пупок появляется в первой же строке I строфы – в составе сравнительно скромной, трехчленной цепочки le nombril de la femme d'un flic, «пупок жены мента». До полной четырехчленности (le nombril / De la femme d'un agent de police) дело дойдет только в конце строфы.
Во II строфе густота генитивных цепочек с пупками нарастает: II, 3–6, [J'ai vu bon] nombre de nombrils / De toutes les categories, / Nombrils de femmes de croque-morts, / Nombrils de femmes de bougnats, de femmes de jocrisses, «[Я видел немалое] число пупков любых категорий, пупки жен могильщиков, пупки жен угольщиков, жен лицедеев». Заодно выдается каламбур II, 3, nombril, «пупок» / nombre, «число», – напрашивающийся, но остроумно мотивированный упором на множественность пупков.
Не ослабевает интенсивность цепочек и в следующей строфе: III, 2, Des nombrils de femmes de gendarmes, «пупки жен жандармов»; III, 5–6, le nombril de la souris / D'un ministre de la Justice, «пупок мышки [= любовницы] министра юстиции». А в строках III, 4–5, достигается новый уровень синтаксической изощренности: [Mon frère a goûté plus d'une fois] De ceux des femmes d'inspecteurs les charmes, букв. «[мой брат отведал более чем один раз] прелести таковых [т. е. пупков] жен инспекторов», причем слово charmes, «прелести», вынесено в конец фразы, – головокружительный гипербатон, вторящий другим приемам утяжеления синтаксиса[320].
В IV строфе в действие вступает сердобольная владелица искомого пупка, подающая герою надежду на счастливую развязку, и синтаксическая напряженность спадает: помимо четырехчленного финала, здесь фигурирует лишь одна двучленная цепочка: IV, 3, la légitime d'un flic, «законная [супруга] мента».
В V эта эйфорическая легкость сохраняется, и единственным кивком в сторону генитивных сложностей является двучленная, но инвертированная и нарочито возвышенная фраза: V, 2, De mes tourments voici la trêve, букв. «моих мучений вот перерыв».
А в заключительной, VI строфе некоторая, хотя и не максимальная, – трехчленная – сложность возвращается, но опять-таки на ином словесном материале, нежели навязшие в зубах пупки: VI, 3–4, [il atteignait] le but / De cinquante ans de convoitise, «[он достигал] цели пятидесяти лет вожделения».
5. Что же делает Фрейдкин? В полном согласии со своим программным предисловием, он, где можно, старается скопировать эффекты оригинала, кое-где вынужден уступить ему в виртуозности и пытается возместить эти потери своими собственными кунштюками в других местах.
В 1-й строке I строфы перевод: [Нет слов,] пупок жены мента… – адекватный эквивалент le nombril de la femme d'un flic оригинала. А пятичленная генитивная конструкция в I, 6–8, [амбиции сводились к] зрелищу пупка жены сотрудника полиции сразу же берет самую высокую ноту на этой шкале – даже выше, чем где-либо в оригинале.
Во II строфе густота генитивных цепочек ниже, чем в оригинале, а тяжесть единственной трехчленной последовательности ослабляется словесными перебивками: [видел] сотни я пупков различных классов и сословий. Но непереводимый каламбур nombre/nombril (II, 3) компенсируется введением кощунственной внутренней рифмы но не дал Бог узреть пупок (II, 7).
В следующей строфе трехчленные фрагменты III, 1–2, пупки / супруг жандармов бравых и III, 6, женой советника юстиции держатся более или менее на уровне оригинала, но ничего подобного виртуозной инверсии в строках III, 4–5 оригинала в переводе нет.
В IV строфе генитивная конструкция вообще есть только в рефрене, зато в IV, 5 еще раз проходит внутренняя рифма Пускай был рок к тебе жесток (перекликающаяся с II, 7).
В V, 6 двучленный, но зато инвертированный и лексически тяжелый генитивный оборот [забыв] приличия кондиции в чем-то сходен с V, 2 оригинала: De mes tourments… la trêve, «моих мучений… перерыв».
В заключительной VI строфе генитивных конструкций тоже нет нигде, кроме финальных строк.
В целом, генитивный дизайн текста передан близко к оригиналу, с незначительными потерями как его средней интенсивности, так и некоторых особых эффектов, – потерями, которые смягчаются рядом компенсаторных находок. Но к этому общий баланс соответствий не сводится. В одном существенном отношении перевод богаче оригинала, в другом – непоправимо беднее.
6. Богаче он в области рифмовки. Все строфы
