очереди. Люди, стоявшие прямо передо мной — возчик с пустой телегой и две женщины с огромными корзинами, набитыми тряпьем, — молча, почти синхронно, шагнули в сторону, уступая дорогу, словно я нес заразу.
Их широко раскрытые глаза были полны чистого страха. Кивнул им коротко, не став отказываться или успокаивать. Чем быстрее мы пройдем этот путь, тем лучше для всех.
Подошел к стражникам на расстояние двух шагов. Остановился. Седеющий, тот, что кричал, уставился сначала на Вирра, потом на меня. Его глаза сузились.
— Что за зверь? Откуда? На каком основании ведешь хищника в город?
Я, не спеша, плавными движениями, чтобы не спровоцировать, достал из внутреннего кармана куртки сначала свой паспорт, потом книжечку с разрешением. Подал ему.
— Вот документы. На меня. И на него. Все в порядке, проверьте.
Стражник настороженно взял бумаги, не сводя глаз с Вирра, будто тот мог прыгнуть в любую секунду. Он пробежал взглядом по паспорту, мельком глянул на печать, потом развернул разрешение. Густые седые брови поползли вверх.
Он перечитал текст еще раз, медленнее, водя грязным пальцем с обломанным ногтем по строчкам, шевеля губами. Потом посмотрел на печати, прищурился, будто проверяя их на подлинность.
— Это… это что же, — начал он, наконец подняв на меня взгляд. В его голосе теперь был не столько страх, сколько глубочайшее, недоверчивое удивление. — Он у тебя… Зверь? Настоящий? С духом внутри?
— Да, — подтвердил я коротко. — Но он еще молод. И неопасен, если его не провоцировать.
— Молод… — Стражник усмехнулся и снова глянул на Вирра. — Ну ладно. Бумага… бумага вроде как правильная. Печати на месте. Только запомни, парень: в черте города на нем должен быть намордник. Обеспечь это в ближайшее время. Закон такой. Без этого хоть с какой бумагой — конфискация зверя, а тебя — под арест до выяснения. Понял? И чтобы, — он ткнул пальцем в сторону Вирра, — людей на улицах не пугала эта твоя… тварь.
При последнем слове Вирр, будто уловив враждебный тон, низко, из самой глубины груди, зарычал снова. Звук был уже не тихим предупреждением, а ясной, четкой угрозой. Его клыки обнажились полностью, губы натянулись.
Стражник аж подпрыгнул на месте, отшатнулся, едва не уронив копье. Его напарник вскрикнул.
— Ладно! — Я резко, почти грубо одернул Вирра за шкирку. Рычание прекратилось, сменившись недовольным, но покорным хрипом. — Понял. Ошейник и намордник будут сегодня же. Примем к сведению.
Я протянул руку за документами. Стражник, все еще бледный, с проступившей на лбу испариной, сунул их мне почти броском, будто бумаги обжигали пальцы. Отвернулся, махнул рукой второму стражнику, молодому парню, который смотрел на Вирра как завороженный.
— Пропускай их.
Тот, не говоря ни слова, отступил в сторону, широко раскрыв глаза. Он даже не попытался поднять свое копье.
Я сунул бумаги обратно в карман, еще раз надавил рукой на загривок Вирра, давая четкий знак идти вперед, и шагнул под низкий, темный свод ворот. Камень над головой пах сыростью и голубиным пометом.
Вирр последовал за мной, его мощное плечо почти касалось моей ноги. За нами на дороге, сдавленный гул толпы прорвался не криками, а одним общим, шумным вздохом облегчения, который тут же сменился взрывом возмущенных, испуганных перешептываний.
Путь от ворот до «Косолапого мишки» растянулся. На каждой улице, у каждой лавки и перекрестка люди замирали, оборачивались, тыкали пальцами в нашу сторону.
Дети визжали: одни от страха, забиваясь за юбки матерей, другие от восторга, пытаясь вырваться и подбежать поближе. Взрослые молча пятились к стенам домов, прижимали к себе узлы и корзины. Шепот, низкий и густой, катился перед нами, как предгрозовая волна, оповещая о нашем приближении раньше, чем мы сами появлялись в поле зрения.
Вирр шел вплотную — так он чувствовал мое присутствие, мой ритм. Его уши были плотно прижаты к черепу, лишь кончики дергались, на звуки: скрип полозьев, лай собак, испуганные вздохи.
Его глаза метались от одного резкого движения к другому, оценивая каждую фигуру. Шерсть на загривке и вдоль хребта то и дело поднималась темным гребнем, потом опадала, когда мы проходили мимо.
Я не снимал руки с его холки. Пальцы слегка надавливали в густую шерсть всякий раз, когда чувствовал, как напряжение в его теле нарастает. Когда кто-то слишком громко кричал, или когда сбоку неслись, звеня, сани.
— Спокойно, — повторял я тихо, раз за разом, почти шепотом, который был предназначен только для него. — Ничего. Просто идем. Все в порядке.
Дважды наш путь преградили патрули стражников. Первый раз — двое молодых, небритых, с новенькими, явно не обтертыми дубинками на поясах. Увидев Вирра, они синхронно вскинули руки к оружию, лица побелели.
Я остановился, не делая резких движений, и молча медленно достал из кармана разрешением. Они взяли его, переглянулись, стали читать, водя пальцами по строчкам, будто не доверяя глазам. Я сказал, что намордник будет сегодня же и мы как раз идем к кожевнику. Отпустили нас с неохотными, озадаченными кивками.
Второй патруль был другим: мужчина лет сорока с лицом, изборожденным морщинами, и шрамом через левую бровь. Он не хватал оружие.
Увидев нас, он лишь остановился, блокируя узкий переулок, и оценивающе, без спешки, окинул взглядом Вирра с ног до головы, потом перевел этот тяжелый, опытный взгляд на меня. Диалог, впрочем, был примерно тем же.
Вирр позволил себе низко, предупредительно зарычать лишь дважды. Первый раз, когда из дверей вонючего кабака вывалился пьяный детина в рваном зипуне и, увидев нас, начал орать нечленораздельные ругательства, размахивая руками. Второй — когда какая-то торговка селедкой, завидев Вирра, закричала на всю улицу, что «волк-людоед детей сожрет».
Оба раза рычание было глухим, идущим из самой груди, но не переходящим в лай или попытку броситься. Мне хватало одного сжатия пальцев на его загривке, одного «тихо», чтобы он замолкал, хотя недовольное напряжение из его тела не уходило.
Я и так это понимал, но теперь стало совсем уж очевидно, что водить Вирра по людным улицам в светлое время суток — плохая, рискованная идея. Слишком много глаз, слишком много шума, слишком много возможностей для случайной или намеренной провокации. Риск, что какой-нибудь дурак решит кинуть камень или натравить на нас собак, был слишком велик.
Наконец мы свернули в знакомый квартал и подошли к «Косолапому мишке». У входа, на скрипевшей от мороза деревянной скамейке, сидели трое членов банды. Двое кидали кости на расстеленной кожанке, третий, Леха, просто пил из жестяной кружки что-то горячее. Они подняли головы, увидев меня, а потом их взгляды прилипли к Вирру.
Игра замерла. Кости так
