госпожа Розгард, когда они желали друг другу спокойной ночи.
— Да, всё хорошо, — улыбнулась Онирис.
Плечами и душой она ощущала вес и значимость возложенного на неё матушкой Аинге, но этот вес её не тяготил. Как бы это назвать? Груз ответственности? Близко, но не совсем то... Это было, скорее, ощущение, что она несла в себе нечто важное, прекрасное и удивительное. К этому следовало относиться с бережностью и серьёзностью, уже не попрыгаешь легкомысленно — можно и расплескать драгоценный незримый сосуд. Онирис вдруг в один миг поняла, почему у жриц и у госпожи Игтрауд такая плывущая, величественная походка: она и за собой заметила такую манеру передвижения. Они будто старались не расплескать светлый и прекрасный сосуд внутри себя и несли его очень мягко и плавно, не раскачиваясь из стороны в сторону.
Бросившись в своей спальне на колени, Онирис погрузилась в необыкновенно вдохновенную, горячую и прочувствованную молитву. Всей душой она устремлялась к Источнику, открывала ему себя, наполнялась его светом и благодарила за доверие, которое тот ей оказал, руками матушки Аинге возложив на неё эти духовные полномочия. Это не был сан жрицы, Онирис становилась только мирянкой-помощницей, но и это налагало на неё определённые обязательства — прежде всего, перед Источником. Ей следовало быть всегда ему открытой и блюсти внутреннюю чистоту чувств и помыслов.
Полночи Онирис провела в этом молитвенном экстазе, в единении с Источником. Сон убегал от её глаз, но усталости она не чувствовала, силами её питал свет, которым она до отказа наполнилась. Ей хотелось поделиться этим светом с кем-нибудь, одарив щедро и ласково, и она с нетерпением ждала пробуждения родных. Лишь на какой-то незаметно промелькнувший час или полтора её веки смежила дрёма, но она слетела с неё, точно сдёрнутая чьей-то властной рукой. Какой-то тёплый внутренний голос приказывал ей: «Иди и служи!» Это было рвение неофита, ей хотелось поскорее попробовать себя в новом качестве, но, подумав, она не стала надевать кулон. Хватит пока и того, что она являла собой сосуд со светом Источника, из которого окружающие могли утолять духовную жажду. Но нельзя было гордиться этим и возноситься над всеми, считать себя лучше других. Гордыня — камень, который потянет вниз даже самую лёгкую и светлую душу, так учили и матушка Аинге, и госпожа Игтрауд.
Такой ей и следовало быть — с величаво-плавной походкой и сияющими очами, подобными наполненным светом хрустальным бокалам, но со скромно сомкнутыми губами, которым размыкаться надлежало лишь для светлых, мудрых и ласковых речей. Словом — такой, как госпожа Игтрауд и матушка Аинге.
Также матушка Аинге дала Онирис баночку с храмовыми благовониями и маленькую курильницу для них. Сосудец этот, приземистый, пузатенький и стоящий на четырёх ножках, был изготовлен из глины и покрыт голубой глазурью, а крышечку имел серебряную с позолотой, в виде ажурного цветка. Сквозь отверстия в узоре и поднимался душистый дым. Даже форма этого сосуда казалась Онирис милой и ласковой, он походил на какого-то толстенького зверька на коротеньких лапках. Собирая вещи перед отплытием, она бережно упаковала его в коробочку, заполнив пустоты мятой бумагой. Далеко его не следовало убирать, и она поместила коробку с курильницей в ручную кладь, откуда могла достать её в любой момент.
Они разместились в двухместных каютах: в одной — сама Онирис с Арнугом, в другой — батюшка Тирлейф с мальчиками. Ниэльму и Веренрульду предстояло спать в одной койке. Ниэльм просто с ума сходил от восторга, на него было смешно смотреть: он то крутился юлой на месте, то принимался бегать и всюду совать нос. Батюшке Тирлейфу приходилось с ним несладко, утихомирить возбуждённого мальчика было практически невозможно. В первую ночь после отплытия Ниэльм почти не сомкнул глаз, всё норовил прилипнуть к окну каюты, чтобы полюбоваться морем, звёздным небом и силуэтом охранного корабля. Своими ночными похождениями от койки к окну и обратно он не дал выспаться ни отцу, ни младшему братишке, и все они с утра зевали и выглядели несколько утомлёнными — в том числе и сам Ниэльм. За завтраком он был немного вялым и съел больше обычного, а потом его начало клонить в сон. Но и новые впечатления он пропускать не желал, а потому дремал вполглаза.
Ещё бы: он плыл на настоящем корабле на Силлегские острова! С ума сойти можно!
Чтобы занять мальчика чем-то захватывающим, Онирис рассказала ему об инспекции, которая проверяет пассажирские корабли, и предложила игру — угадать среди пассажиров замаскированного инспектора. О, с каким рвением Ниэльм увлёкся этой игрой! Он буквально превратился в маленького разведчика — всюду шнырял и за всеми следил, чуть ли не сам став инспектором. Одна худощавая седеющая госпожа даже пожаловалась Онирис:
— Любезная сударыня! Нельзя ли как-то унять ребёнка? Я сегодня поймала его в своей каюте!
Она, видимо, приняла Онирис за матушку Ниэльма. Пришлось с ним поговорить и объяснить, что по каютам других пассажиров шнырять нехорошо, это их сердит и нервирует. А ещё они могли принять его за воришку и нажаловаться капитану, и тогда неприятности ждали их всех.
Впрочем, игра дала свои плоды. К середине плавания Ниэльм с торжествующим видом объявил, что знает, кто инспектор.
— Тш-ш-ш! — зашипела Онирис, прикладывая палец к губам. — Скажи мне на ушко, а громко кричать об этом не надо. Пусть для команды это останется интригой.
Ниэльм считал, что седеющая и худая как жердь госпожа, которая на него жаловалась, и есть инспектор.
— Что ж, правильно ли ты угадал, узнаем в конце плавания, — со смешком сказала Онирис.
На всякий случай она и сама присмотрелась к этой госпоже, когда увидела её за завтраком в корабельной столовой первого класса. Та как будто цепким взглядом не стреляла, не была и замечена в прогулках по кораблю, но плыла она в одиночестве, что невольно наводило на подозрение. Однако она была не единственной одинокой пассажиркой. Что же привело Ниэльма к такому выводу? Мальчик ответил просто:
— Да она выронила служебное удостоверение. И быстренько его подняла, думая, что никто не видит. Но я всё видел!
Онирис была даже немного разочарована: всё оказалось так просто! Госпожа инспектор проявила неосторожность, которая её и выдала. Впрочем, об этой оплошности Онирис взяла с Ниэльма слово никому не рассказывать, а команда уже шутила, что на корабле завёлся маленький инспектор. Они даже шутливо докладывали при появлении мальчика:
— Господин проверяющий! Плавание проходит благополучно! Никаких происшествий на судне. Жалоб от пассажиров не поступало!
