Коллектив авторов - Плавучий мост. Журнал поэзии. №1/2016

будет канатоходство
и ласточки из спины пролетят
памятник всех забудет
даже капельницы весны

чётное поколение
запаянное в карусельный хлеб
как увлечённое
остановит зимы бассейн

все ли успето? как-то
строгость листается по странице
прячутся новосёлы
в дереве обитаемом

вылетят из спины и
аллилуйю каждому вынесут
зря мы подложно выли
при сухарях и от жажды.

…кончился паспорт и негде писать на полу рукава…
…самуРая поёт ай да где ж вы мои…
…малыши это было неделю в огне…
…потому что нафаршировано мёдом потом…
…всё узнаешь зачем этим рёбрам нужны…
…фотографии марса и радиоактивное море рыжего…
…цвета где можно вырвать страницу прибоя…
…услышать священные клады дубовую жизнь в километре…
…от головы с насекомым колодцем…
…крылатая кухня зелёная кошка постельная жатва нигде…
…не выглядит словно прозрачней осколка…
…в живот и небо сочится в прохладную скорость медленно…
…сваркой снимать паруса чугуна и отслаивать волны.

на дне реки какой-то Робинзон
(еврей наверно) доедает рыбу
сырую, и ползёт над головой
баркас железный с синими бортами,
гудит над головой пыхтит трубой
как трубкой– –
а рыба с Робинзоном говорит
и колется кистями от испуга:
– я в прошлой жизни лисий воротник
меня дарил жене Уинстон Черчиль
ещё живой, мне кажется что небо
вверху несёт водоворот
винтами, нас порубит в мясо.

но Робинзон не может отвечать
он сам напуган заползает в ил
кряхтит кидает к берегу беззубок
сметая на своём пути
все гнёзда галереи колоннады
откапывая золото в мешках
контрабандистов сгинувших под током.

однако август, холодно, роса
замёрзла и втянулась до предела.
а Робинзон вытаскивает сети
вытряхивая серый пенопласт.
стоит как вкопанный по самый подбородок
и не моргая смотрит в густоту
нефтепродуктов на замёрзшем пляже.

Тихий пасечник, соты твои пусты, как сады,
сиротея, просишь ещё немного родства.
Семена сухих губ превращаются в глиняные слова,
колосятся трещинами, шепчут – воды, воды,

но, увы, умирают, хоть сразу им пить даёшь.
Символ глиняных сотов в ладонях уже невесом.
Ты лишён дара речи. А клёны цветут кругом
и взахлёб хвалят нежный воздух, весенний дождь.

А в твоём сознанье зима, удушье, беда.
На молочном снегу ворох жёлтых умерших пчёл –
оболочки слов, ты их создал, понежил, прочёл
и, увидев их смерть, навсегда отпустил в холода.

Бросить соты пустые – решает пальцев суд!
Лучше выменять их на блага или продать с лотка.
Но кто скажет, что глина на языке не сладка?
Слаще мёда, когда к кадыку подступает зуд.

Пусть молчит, сколько может, униженная гортань.
Новых рек не услышать, пока запрещает снег.
Но дождёшься рождения – слово живое у рта,
словно чёрточка боли, даст наконец побег.

Назову тебя Тютчев. Светлый каменный лес
разделяет тебя и меня в погожие дни –
ты даруешь мне много имён, существ и небес,
и худых корней, авось приживутся они.

Я в тебя не верю. А имя тебе даю!
Ты стихов не диктуешь, не являешься в срок.
Только – слышишь? – кто-то в моём захудалом раю
начинает песнь, как крошечный кувырок.

Я тебя только слышу – это вопрос границ.
Замолкаю, чтоб собственным звуком тебя не спугнуть,
и в ушко иголки протягиваю гранит,
и из слов, как звёзд, слагаю свой Млечный Путь.

Ты легонько отталкиваешь – мол, пора, пора…
И плывёшь, одиночка, на новых моих стихах –
между тылом бумаги и острием пера,
в моём горле, моих ушах и моих глазах.

Я уже не боюсь, что на город падут снега.
Тютчев, где твоя новая заводь? У чьих камышей?
У тебя иногда нет арфы, у меня – ушей,
но потеря ненужного нам с тобой дорога.

Владелец лавочки у самой мостовой
льняные ткани дарит без остатка
и длинной спичкой, словно ватой сладкой,
колдует над голодною Москвой.

Ему слова нисколько не нужны –
свои стихи внутри себя он слышит.
Слова таятся, как в глубокой нише, –
тряпичный образ молодой луны.

И будто кто-то бьёт его под дых
и жмёт ладони крепкими руками,
когда слова он ищет для других
и говорит телесными стихами.

Оброните меня на сильном ветру во тьму –
стану кротким цветком, зелёным слухом полей.
А зерно умирает, чтобы не быть одному.
А зерно расправляет, как ангел, крылья в земле.

Оказаться внутри цветка и принять его –
ты и Бог, и послушница, и уснувший язык.
Человеческим зёрнам не уловить родство,
песню прикосновений рук и лозы,

но дано стать ухом – в нежном теле цветка,
или в талом снеге, или в слиянии рек.
Слыша зов, растекаться паводком языка,
разрешённой речью закрытых прозрачных век.

Мотылёк
на поверхности зеленоватой воды.
Ведь утонет! Беру его на ладонь.

Ах, да это не мотылёк,
а ангел!

Крохотный.
С крыльями за спиной, в мокрой ризе.

Хочу унести это диво с собой,
но ангел вспархивает с руки
и с размаху ныряет в бочку.

В ужасе за него наклоняюсь к мутной воде.
Со дна бочки идёт лёгкий ровный свет.

Я ли под брюхом овцы утекаю, город-слепец?
Маковки храмов твоих мне пятки жгут.
Спорим, во мне тебя больше, чем в шири твоих степей.
Ты никогда мне не лгал, а я тебе мщу и лгу.

С неба прольётся кислое молоко. А город лежит!
Утренний творог вынут из шахт. Он бел.
Варвары тащат вазы, монеты, копья, ножи.
Я захватила с собою свою колыбель.

Ангелы голы. Лица их, словно во мгле.
Но и таких мне в дорогу никто не даст.
Ты никого не жалей! Никогда не жалей!
Только арфу свою, захлебнувшись, Караганда.

Пусть верещит под руками живое овечье руно.
Город шарит по шерсти, он оголодал.
Я вдыхаю овечий дух, и мне всё равно –
Мои предки в теплушках когда-то попали сюда.

Содрогаясь от страха (надо мной великан),
Превращаюсь в зародыш, надеясь родиться не здесь,
А сама понимаю, что ушла с молотка
За хорошие деньги, но сохранила честь.

Руки города в глине. Как же бездарен он!
Я его ранний, натужный, самый корявый горшок –
Хрупкий носитель сажи и разбитых окон,
Ветхих бумажных змеев, ландышей нагишом.

Горе-ваятелю стыдно? Он не прячет глаза!
Ждёт дароносицу для убогих сосудов своих.
Этих сестёр и братьев город мне навязал,
Взял их под мышки, под ноги бросил, затих.

Глиняных кукол болезненны черепа,
Мироточат кресты в их слабых руках.
Карагандинская иконопись скупа
И до небесного таяния легка.

Кто Он, горшечник или гончарный круг?
В лёгких величиною с город пробел.
Иконопись как изморозь поутру –
Дышишь и изменяешь рисунок небес.