слова просьбы застряли в пересохшем горле.
Старая Милица Владич застыла на скамье, будто каменное изваяние, гордо выпрямившись, вскинув голову — и без единой слезинки в морщинистых уголках глаз. Несколько часов тому назад при ней расстреляли младшего и последнего сына, вынесли из дома тело невестки. Неделю назад двое других сыновей остались лежать на скудной траве Тиватской долины, там, где кавалерия повстанцев схлестнулась с венгерскими гусарами. Теми самыми гусарами, что ещё каких-то двадцать лет назад сами сражались против всесильного Франца Иосифа, и были усмирены только силами далёкой и грозной Российской империи.
Венгры летели лавой, с гиканьем и свистом, вращая над головой кривыми саблями и скаля усатые лица. И навстречу им с мрачной решимостью обречённых — три сотни против полутора тысяч — выехали такие же усатые, такие же смуглые, такие же темноволосые люди. И кровь, бесценная господарская кровь, щедро оросила опустошённую солнечным зноем равнину. Теперь — Милица знала это наверняка, потому что впервые увидела такое ещё девочкой на поле, где погибли её отец и старшие братья — Тиватская долина была усеяна белыми пушистым комочками. Там, где на землю упала господарская кровь, в считанные дни проросли и распустились крохотные соцветия качима.
Среди венгерских гусар не оказалось ни одного, кто был бы способен обратить себе на пользу пролитую кровь. Эти ловкие и храбрые наездники, сплошь простолюдины, сразу после битвы бросились срывать с убитых врагов богато расшитые жилеты и украшенные серебром пояса, а кое-кто не погнушался и нанизать на нитку отрезанные уши. Но собрать и вобрать силу выпущенной крови они не смогли. Может быть, поэтому восстание продолжалось ещё неделю, и последний оплот мятежников — поместье на горе Врмац — держался так долго. Ровно до тех пор, пока среди осаждающих не появился офицер из «правильной» семьи.
Её младший сын, ставший главой рода Владичей, был недостаточно умел. Он научился щедро отдавать, но так и не постиг тонкое искусство возвращать отданное сторицей. Не удивительно, что австрийцу хватило каких-нибудь суток, чтобы вспороть незримую оборону поместья. Милица кожей чувствовала, как лопаются с неслышным уху звоном невидимые нити, переплетённые в купол и до того надёжно ограждавшие защитников от вражеских пуль. Свинец застревал между камней кладки, взмывал в небо, зарывался в землю — а ответный огонь повстанцев выбивал из наступающих рядов солдата за солдатом.
Но пришёл «правильный» офицер — и всё было кончено. Будто незримый молот обрушился на поместье, вселяя в души людей ужас. Оборона была сломлена, пехотинцы в белых мундирах карабкались по коротким лесенкам на стены, стреляли и кололи штыками, а черногорцы, будто обречённые на заклание, даже не пытались толком сопротивляться. Кровь сделала своё дело, и в этот раз чужая кровь взяла верх.
— Госпожа, лодка! — раздался тихий голос старшего, сидевшего на корме у руля. В быстро сгущавшихся над водой сумерках их судёнышко уже было плохо различимо в переменчивых тенях, соткавшихся вдоль берега. Гребцы по команде рулевого несколькими движениями замедлили бег, лодочка закачалась на волнах, потом едва слышно проскрёб по левому борту выступающий из воды камень. Один из гребцов упёрся в него веслом, удерживая их на месте, и все прислушались.
Плеск вёсел приближался с юго-востока, будто вторая лодка шла по их следам. Шум был сильнее — похоже, гребли сразу четверо, или даже шестеро. Ветер, до той поры резвившийся где-то выше на склонах окружающих бухту гор, налетел резким порывом, и до затаившихся беглецов донеслись отрывистые слова на немецком языке: чуть хриплый голос вёл счет, задавая такт гребцам.
— За нами, — скривился рулевой, и его люди, оттолкнувшись от камня, направили лодку к берегу, где в залив со скалистого склона сбегал неширокий, но быстрый и полноводный, поток. Шум воды на камнях скрыл плеск вёсел, маленький Драган растерянно оглядывался назад, будто ожидая, что вот-вот из-за ближайшего мыса покажутся преследователи.
Рулевой причалил в устье речушки, и оба гребца, подхватив со дна лодки свои штуцеры, выпрыгнули на мелководье. Похожие на диких лесных котов, они бесшумно скользнули один влево, другой вправо, и исчезли среди камней. Старший, тоже вооружённый штуцером, и вдобавок к нему парой старых пистолей, помог мальчику выбраться из лодки. Он хотел помочь и Милице, но та резким движением руки остановила его, и с неожиданным для её лет проворством перелезла через борт сама. Все трое быстро пошли вверх по берегу потока и, достигнув первого же огромного валуна, укрылись за ним.
Прошло минут десять, прежде чем шестивёсельный ял, подгоняемый дружно сгибавшимися и разгибавшимися на банках гребцами, выскочил из-за мыса. Пожалуй, будь это пехотинцы, пустившиеся в погоню от одной из которских пристаней — они могли бы пройти мимо, не заметив покачивавшуюся у берега лодку. Но на вёслах сидели моряки-черногорцы, а на корме, у руля, можно было разглядеть рослого, массивного мужчину.
— Будь ты проклят, — едва слышно прошептала себе под нос Милица, и внуку показалось, что она даже заскрипела зубами от злости. Драган с тревогой выглянул одним глазом из-за валуна, силясь рассмотреть, кого же увидела бабушка. Рулевой преследователей вдруг замер, подался вперёд, всматриваясь в берег — и отдал короткий приказ, махнув рукой.
Ещё прежде, чем ял успел сбросить ход и повернуть, раздались два выстрела, и двое гребцов с передней банки, вскрикнув, попадали в воду. Мужчина на корме выругался на родном языке, но потом снова скомандовал что-то по-немецки. Умелые матросы развернули ял почти на месте, и тот птицей полетел к устью речушки. На носу завозился человек, и когда прогремели ещё два выстрела, выбивая следующую пару гребцов, выстрелил в ответ. Где-то справа на берегу лязгнул оброненный на камни штуцер, а потом следом с глухим шорохом осело бездыханное тело.
Преследователи потеряли четверых, но ещё четверо оставались на ногах. Уцелевший стрелок, видимо, прекрасно понимал, что его ждёт, но всё же в третий раз зарядил штуцер и выстрелил, целясь в фигуру на носу. Ответный выстрел прогремел почти мгновенно, и когда где-то слева среди камней на берегу захрипел умирающий, человек с носа яла качнулся и упал головой вперёд в воду, тут же придавленный весом навалившейся лодки. Глубина была уже совсем небольшой, и затянутое под киль тело хрустнуло, зажатое между днищем и камнями.
Ял резко остановился, наткнувшись на это неожиданное препятствие, но рулевой уже прыгнул за борт, а с ним и оставшиеся двое гребцов. Прежде, чем троица успела зашагать к берегу, штуцер старшего, укрывшегося за валуном вместе с Милицей и мальчиком, выплюнул пулю, и один из гребцов со стоном упал на
