Полтава
О доблестях, о подвигах, о славе…
А. Блок
«Ура, мы ломим, гнутся шведы!»
А много ль значили победы?
Бросавших под ноги знамёна
Уже не вспомнить поимённо.
Ура, мы ломим, шведы гнутся…
Я не смогу в тот мир вернуться,
Где пониманья хрупкий мостик
Нас вёл с тобой друг к другу в гости.
«Швед, русский колет, рубит, режет».
И ничего уже не брезжит,
И ничего уже не светит
На почерневшем белом свете.
Швед, русский колет, режет, рубит.
Когда тебя совсем не любят,
О новых подвигах и славе
Гадай по пушкинской «Полтаве».
Август позади, забудь о лете:
Было-сплыло, было и прошло.
В школу собираться стали дети.
Господи, как это тяжело!
Дай им твёрдость биться лбом о стены,
Есть гранит науки и молчать,
Ждать, как избавленья, перемены,
Знания насильно получать.
Их на физкультуру водят строем.
Каждый, кто из строя вышел вон,
Лучшей был бы участи достоин –
Маленький, полезший на рожон –
Но его «исправят» в школе быстро:
Он, устав от славы бунтаря,
Превратится просто в «хорошиста»,
Руку поднимать не станет зря.
Скоро ты усвоишь на отлично
Тупость дисциплины и муштры.
«Умные вопросы неприличны» –
Формула успешной детворы.
Хоть твоё прекрасно оперенье,
Цвет на серый срочно поменяй,
Чтоб не злить «общественное мнение» –
Школьные звонки о том звенят.
Щуриться, сутулиться и гнуться –
Это всё обычные дела.
Юность если б вздумала вернуться,
Я бы в школу вовсе не пошла.
Родители меня на демонстрацию
берут с собой. Мне нет ещё шести.
И надо не заплакать постараться,
когда воздушный шарик улетит –
их будут выпускать на Красной площади…
Когда вот только мы туда дойдём?
Знамёна с транспарантами полощутся
ноябрьским ветром, сереньким дождём.
Колонна то пойдёт, то остановится.
Милиция дежурит во дворах.
Друг другу все рассказывают новости,
хоть на работе виделись вчера.
Повсюду слышен смех, и льётся музыка –
как из ведра – и заглушает смех.
Вновь встали… Вновь пошли – проулком узеньким.
А шарик у меня – красивей всех!
А говорили: «Там толпа, там вирусы!»
Но хорошо, что взяли, хорошо.
Твердят коллеги мамины: «Как выросла!»
Коллега папин тоже подошёл.
Во внутреннем кармане спрятал фляжку он,
приладил шланг, завёл за воротник –
вот кто-то, кто замёрз – идти-то тяжко нам –
опять к заветной трубочке приник…
И громко в мегафон кричат: «Товар-рищи!»
И папа молодой. И папа – жив…
Терпи, хоть затекла ладошка в варежке.
Верёвочку от шарика держи!
Красный вышел такого накала,
как почти нестерпимый ожог,
как добытые Карлом кораллы,
как на волчьей охоте флажок.
А оранжевый – в тон авантюре.
Мы в оранжевой тонем волне,
не влюбившись, а именно втюрясь,
под табличками «Выхода нет».
Жёлтый цвет – светофорное «ждите».
Не хочу закаляться, как сталь.
Покажи мне, какой ты водитель,
выжимай потихоньку педаль,
чтоб зелёный размазался фоном,
если вместе прорвёмся в простор,
где мы выключим все телефоны,
где бросаются карты на стол,
а друг другу бросаются в руки.
В Голубом не простят нам броска.
Но мы что-то поймём друг о друге
без игральных и контурных карт.
Руки лотосом пахнут? Бензином.
И на улице будет темно,
и рельефные впадины синим
ночь наполнит, как чаши вином.
И сойдут этой радуги блики,
словно пуговки пробы Пирке,
в фиолетовом крике, на пике,
в сумасшедшем пиковом пике.
Стали тучны, под тяжестью веса
наклонились к земле небеса…
В глубине полуголого леса
мокрой курицей бродит лиса,
заметая хвостом своим листья,
всё желая убрать поскорей,
этим самым пришествие близя
ей на смену идущих зверей –
я так думаю, белых медведей…
Что она наметёт, угадай:
кто из нас друг от друга уедет,
кто к кому припадёт навсегда?
Не кидайся, лисица, не тявкай,
не тяни ты, зубами беря,
из-под кожаной куртки октябрьской
кашемировый шарф ноября.
Мало нужно человеку,
чтоб расстроиться навзрыд,
но метро – надёжный лекарь:
растолкает, исцелит.
Мы спускаемся под землю
в нежный сталинский ампир –
кто-то пишет, кто-то дремлет,
кто-то пиво не допил.
Отойду подальше лучше:
едут школьницы с доской…
Ты мне нравишься, попутчик
от Динамо до Тверской!
На меня ты тоже смотришь.
Где Амур с колчаном стрел?
…Вон в корзинке – кошка-скоттиш.
На неё бы посмотрел.
Ты читаешь книжку Ницше.
Он – противник брачных уз.
Ты ко мне не прислонишься.
Я к тебе не прислонюсь.
Ни травинки, ни деревца,
ни улыбки на лицах.
Только белое стелется.
Только чёрное длится.
На живых ли, на трупы ли
нынче выше расценки?
Нарисованный в куполе
не ответил мне в церкви.
Поле белым застелено.
Вероятного мая.
Ты живую хотел меня.
А теперь я не знаю.
Узость строк. Я ленивица?
Или это усталость?
Просто крови в чернильнице
очень мало осталось…
Иван Шапко (род. 1939) появился в середине 70-х в Москве проездом, был у Владимира Бурича и у меня. Оставил нам свои стихи, верлибры. Уже не помню, как он «вышел» именно на нас, ведь у нас тогда еще не было своих книг. Был очень стеснителен, ему было важно, как мы отнесемся к его опытам. Потом он писал, что уехал с Камчатки, где работал инженером на заводе, производившем рыбные консервы. У него была болезненная идиосинкразия на рыбу. И он был вынужден оставить эту работу. Последние известия о нем были таковы, что он выдавал лыжи на одном из горных курортов на Кавказе. На этом наша связь прервалась. Его верлибры мы опубликовали в антологии «Время Икс» в 1989 году, потом его подборки были в моей мини-антологии «Другая традиция» в 1992 году, практически «невидимой», наконец, в изданной в Германии издательством «Алкион» двуязычной антологии «Куда идет тополь в мае» («Wohin schreitet die Pappelim Mai», Alkyon Verlag, Weissach im TaL) в 2000 году.
Эти стихи остаются разговором одного из одиночеств со всем миром. В нихесть что-то от детского восприятия и в то же время от рано прочитанных редких тогда текстов, возможно бытовавших в рукописных копиях. Отсюда «Протоарийский цикл», намек на знакомство с трудами Кьеркегора – «Это я доносчик Богу // на себя и людей»; античные мотивы. И себя самого и своего недостижимого читателя он с горечью называет «предателем жизни». Он жил в какой-то мере в доме, еще в детстве для него «нарисованном» отцом, дорисовывая «трубу и дым», жил, возможно, среди тех, кто, по его поэтическому восприятию «не успел стать людьми». Собеседник Гераклита и Полифема, он жил рядом с пробегающей мимо смертью, неосторожно заглядывая «по ту сторону жизни». Очень самостоятельный и странный голос из 70-х годов прошлого века. Прислушайтесь внимательно к нему, как бы он не прерывался. И некое кредо уже в первом его стихотворении здесь: «не о себе я /хотел сказать».
Вячеслав Куприянов
Быстро я пролетел этот мир.
Кто-то крикнул о помощи…
…не о себе,
не о себе я
хотел сказать…
Перед подбежавшей к кому-то
смертью
испуганно зашептал
человеческие слова оправдания
случайный
прохожий.
В промежутках между ударами
грома
снова слышен шум дождя.
…все ждет тебя солнце,
обнимающее лень
человека и животного.
Тебя – предателя жизни.
Утром по блестящему пути к солнцу
движутся муравьи.
Каждый что-нибудь несет.
Кто – что.
некоторые своих погибших товарищей.
До сумерек сидели за столом.
Множество звезд оказалось счетным
и все они лежат
на одной прямой. Инвариантное время
было поставлено во главу угла.
В сумерках напоследок
страшную мысль произнес
собеседник вслух.
Незачем вставать из-за стола.
Молчим.
На осторожные слова решился –
– Гераклит,
но что бы мы делали, если бы
не родились?
Многочисленно тикающие часы
вот вам вектор пространства
Вырастает
красное дерево Это вечер
Неизбежность симметрии
слепая мысль
голая идея будущей печали
стремительно перебегает
от предмета к предмету
некоторых
еще нет
но синее небе уже летит
кто задумал
все это
смотрит
