раскрывает кулачок с белым овальным камушком и молча протягивает Руслану, сердито глядя на него.
— Вот подарочек Анфисе, — вздыхаю я. — От Ани. Спасибо за котенка.
Та кивает и поджимает губы.
— Понял, — Руслан подхватывает камушек, возвращает пальто на вешалку и торопливо выходит. — Закрой за мной, Глаша.
Глава 32. И что теперь?
— Что ты молчишь?
Анфиса держит в пальцах белый камешек и сглатывает. Поднимает взгляд:
— Это просто тупой камень, — голос ее дрожит, — тупой камень, а… — выступают слезы, — а мне его теперь не выкинуть.
Этот маленький камешек и меня жег через карман и весил для меня целую тонну. Детская чистая благодарность за игрушечного котенка из обычного супермаркета оказалась обжигающей душу ценностью.
Этот камень не продать и не выручить за него даже рубля, однако он не окажется опять на улице или помойке.
— Аня останется с мамой, — говорю я.
— А ты?
— Я займусь не очень увлекательными делами, — тихо отвечаю я. — Аня, увы, не щенок, и придется побегать по инстанциям, чтобы… установить отцовство, лишить родительских прав, оформить для нашей мамы удочерение…
— Я не об этом, — Анфиса сжимает камень в кулаке. — Ты и мама… — неуверенно добавляет, — Аня?
— Развод сейчас все усложнит и затянет, — я пожимаю плечами, — однако это только официальный статус…
— Папа.
— Мне придется съехать, — медленно проговариваю я.
— Вот как?
— Мама не может отказаться от Ани, но со мной она быть не может, — постукиваю пальцами по столешнице.
— Все-таки развод? — Анфиса медленно выдыхает.
— Да, отложенный развод, — откидываюсь назад.
— Мама тебя выгоняет?
— Я бы хотел, чтобы она выгоняла, — усмехаюсь, — тогда бы я упирался. Нет, не выгоняет, потому что меня, как мужа, не существует. И это справедливо, Анфиска.
— Но она тебя любит же, — губы дрожат.
— И я ее люблю.
— И что?
— Нам будет больно быть друг с другом, Анфиса, — закрываю глаза. — На мне вина, у нее обида.
— Если она приняла Аню…
— Она ее приняла не как мою дочь, — тяжело вздыхаю. — А как девочку, которой нужна мама. И не в ней она видит причину всего, а во мне. Так и есть, Анфиска. Она выходила замуж за другого человека. Сейчас я… я правда моральный урод. И им было так легко быть, но, например, за эти пять лет мы с тобой ни разу так не сидели и откровенно не говорили. Я так давно не смотрел тебе в глаза, доча…
— Я сейчас зареву… — тяжело сглатывает. — Буду реветь и ругаться. Я… гадостей тебе наговорю! Я столько тебе не говорила! — вскакивает на ноги.
— Говори сейчас, — поднимаю взгляд.
Пора признать, что я был дерьмовым отцом для дочери, от которой я готов выслушать ее претензии, обиду и злость. Еще вчера я этого боялся.
— Я тебе столько скажу!
— Говори.
— Зачем я молчала, если вы все равно расходитесь?! — повышает голос. — Я хотела, чтобы вы были вместе! Я поверила, что ты все исправишь! А мы сделали все только хуже! Ты сделал!
Замолкает на несколько секунд и продолжает:
— Ты мне тогда был нужен! Тогда в пятнадцать лет! — уже кричит. — Ты! А тебя не было рядом! А потом я испугалась, что совсем тебя не будет у меня! У нас! Но это все было глупо!
Тогда с тестом на отцовство я не видел в ней столько боли и злости на меня. Да, были крики, но я отстранился от них, а теперь… теперь я вижу, как ранил свою дочь.
Тогда я зацепился за ее шантаж, потому что в нем я мог спрятать свою вину, а сейчас по мне расходится трещина за трещиной.
Больно.
Но я живой. Живой, черт возьми, и чувствую, что Анфиса мне дорога сейчас, как никогда. Злая, обиженная, громкая. Пусть отталкивает, пусть кричит, пусть обзывается, пусть рушит все вокруг.
Пусть даже ненавидит меня лютой дочерней ненавистью, но я люблю ее, и эта любовь пробивается острыми шипами в легкие.
Мне не загладить эту вину, ничего не исправить, но я теперь вижу эту кровоточащую рану в ее груди, и жить мне с этим до конца своих дней, осознавая, что я раздавил ее в угоду своего эгоизма.
Своего удобства.
— Ты был плохим отцом! — она бьет кулаком по столу, сжимая белый камешек. — Для всех нас! Для меня, для Антошки! А я дочерью плохой была для мамы! Я ее ненавидела! Ее винила, что тебя не было с нами рядом! Ты ведь даже не знаешь, как я кричала на нее! Какими словами бросалась! Но она все равно была со мной! Я знала, что какой бы я тварью ни была, она меня любит! И знаешь, что?! Я помогу ей сейчас! Я буду с ней! Буду сестрой Ане! Потому что она ни на секунду не дала усомниться в ее любви! А я ее проверяла! Проверяла, папа! Я бы саму себя возненавидела, но не она! И Антошке она не позволила от меня отдалиться! Будь только ты у нас… — она слабо улыбается, — то все бы было плохо.
— Я знаю, — глухо отвечаю я.
— Я поняла еще вчера, что она не отпустит Аню, — шмыгает. — Не позволит тебе ее окончательно изуродовать, и хотела… так хотела сказать, чтобы она делала выбор между мной и Аней, но… я приму ее решение, потому что оно смелое, папа, и честное, а я так устала ото лжи. Она нас не спасла.
— Нет, не спасла, — качаю головой. — И я сам это начинаю это понимать только сейчас.
Молчит и садится за стол. Откладывает камешек, несколько секунд смотрит на него и переводит на меня взгляд:
— И куда ты съедешь?
Глава 33. Не судьба
— Антон…
Мы с сыном стоим на берегу озера. Под ногами — влажная галька, над головами — низкое серое небо.
Холодно и противно.
Смотрю в спину Антона, который уставился на водную рябь и поправляет шапку.
Его радость, что я приехал, сменилась угрюмым молчанием.
— Антон… Я знаю, что ты сейчас обескуражен…
Мой сын резко ко мне разворачивается и награждает неуклюжим, но яростным ударом в скулу.
Под гневом и обидой его выпад выходит резким, но неумелым. От встречи с моей скуловой костью его пальцы тихо похрустывают.
Меня ведет немного в сторону, а Антон рявкает:
— Блин! — и трясет рукой.
— Я же учил тебя, как надо бить, — прижимаю руку к лицу.
— Да пошел ты!
— Давай еще раз, — медленно выдыхаю я. — Кулак не должен так болтаться.
— Да в жопу тебя!
Убираю руку с лица.
— Ты, что
