в зал, продолжая греметь на всё помещение. Оболенский с интересом наблюдал, как этот здоровяк командует слугами, размахивает руками, хлопает по спинам знакомых. Никакого почтения к месту. Будто пришёл не в трактир, а к старому другу.
За ним вошла сухая женщина в строгом платье. Зотова, кажется. Главная сплетница города, законодательница мод — так ему доложили. Дмитрий ожидал увидеть холодную надменность, но вместо этого…
— Тётя Аглая!
Из глубины зала выбежала девочка в чистом платьице. Она пронеслась мимо столов и бросилась к Зотовой, обхватив её за ноги.
— Вы пришли! Я ждала!
Железная леди Зотова наклонилась и обняла девочку.
— Конечно пришла, Машенька. Как я могла пропустить Сашин ужин? Ты получила мой подарок?
— Конечно! Спасибо! Замечательное платье! — Маша расплылась в улыбке.
— Я рада, что тебе нравится. Приготовлю тебе еще парочку. Приедешь в гости?
— Обязательно! А вы куклу посмотрите? Варя мне новое платье для неё сшила!
— Обязательно посмотрю.
Маша просияла и потащила Зотову за руку к столу, что-то щебеча на ходу. Зотова шла следом, и тепло улыбалась.
Эта неправильность ломала все представления Дмитрия о том, как должны вести себя люди её положения.
Двери снова открылись.
Вошли Вяземские с Шуваловым. Глеб Дмитриевич кивнул здоровяку у входа, кажется его прозвище Угрюмый, как равному, Шувалов пожал ему руку. Екатерина Вяземская огляделась с интересом и помахала кому-то у дальнего стола.
— Тихон! — крикнул Шувалов через весь зал. — Здорово!
Человек с разбойничьей рожей по кличке Щука поднял руку в приветствии.
— Пётр Андреевич! Давно не виделись!
— Пара недель всего!
— Для меня это вечность без твоих баек!
Они обменялись рукопожатиями, и Шувалов сел рядом с портовым бандитом как ни в чём не бывало. Щука налил ему сбитень из кувшина, Шувалов принял с благодарностью.
Картина мира Оболенского трещала по швам.
В столице такого не бывало. Там каждый знал своё место. Бояре с боярами, купцы с купцами, а портовую шваль не пускали дальше чёрного хода. Здесь же все они сидели за одинаковыми столами и вели себя как старые друзья.
— Игнат Савельич! — заорал Елизаров через зал. — Иди сюда! Расскажу, как хамон зреет!
К нему подсел грузный человек с бегающими глазами — Мокрицын местный судья, судя по всему.
— Какой хамон?
— Окорок вяленый! Сашка научил! Через неделю готов будет! Такого ты в жизни не пробовал!
— Долго…
— Обычно два года ждать надо! Сашка волшебник, я тебе говорю! Технология особая, секретная!
Оболенский слушал и запоминал. Вяленый окорок. Технология, которую Веверин передал купцу. Совместное предприятие.
Михаил Игнатьевич с женой сидел во главе одного из столов. Он переговаривался с сухим высоким стариком в строгом сюртуке. Аптекарь Берг, определил Оболенский вспоминая выписку важных людей города. Рядом с ними сидела женщина в массивных украшениях, хозяйка барж, и огромный мужик, явно из ремесленников.
Это была не случайная компания. Явно люди с деньгами, связями, влиянием и все они собрались здесь, за столами человека, которого Оболенский приехал арестовать.
Маша тем временем усадила Зотову рядом с собой и показывала ей что-то на салфетке — рисовала пальцем узоры, объясняла про кукольное платье. Зотова слушала с серьёзным видом, кивала, задавала вопросы. Железная леди города и сирота из Слободки — за одним столом, как бабушка и внучка.
Официант с крюком вместо руки подошёл к Оболенскому.
— Сбитень, Ваше Сиятельство? Пока ждём хозяина?
— Да.
Официант налил из кувшина дымящийся напиток и отошёл. Оболенский отметил, как он двигается. Речник, судя по легкому покачиванию.
«Очень любопытно», — подумал Оболенский.
Свечи под потолком дрогнули.
Зал начал затихать. Разговоры смолкали, люди поворачивались к дверям кухни, на которых были вырезаны языки пламени.
Наконец, двери медленно распахнулись. На пороге стоял человек в белом кителе.
— Добрый вечер, господа! Рад вас приветствовать у себя в гостях, — Александр улыбнулся, окинув взглядом зал. — Среди вас есть те, кто уже бывал у меня, а также те, кто сегодня попал сюда впервые. И я рад вам всем одинаково.
Народ разразился приветствиями. Александр дождался, когда они немного стихнут.
— Вы ели пиццу и пасту, пробовали петуха в вине.
— Груша просто язык проглотишь! — крикнул Елизаров.
— Сеголня у нас новая кухня! — Александр улыбнулся.
Оболенский слушал не столько слова, сколько следил за реакциями людей. Елизаров подался вперёд, забыв про свой бочонок с вином. Зотова смотрела на хозяина с выражением, которое Оболенский не мог прочитать. Даже Маша притихла, вцепившись в её руку.
— Мясо, которое вы сегодня попробуете, готовилось двенадцать часов, — говорил Веверин. — Оно томилось в дыму от яблоневых дров, пока жёсткие волокна не превратились в масло.
Двенадцать часов, отметил про себя Ревизор. Веверин ждал полсуток ради куска мяса.
— Это кухня пастухов и первопроходцев, — продолжал Александр. — Грубая снаружи, но такая нежная внутри, что вы забудете обо всём на свете. И ещё одно, господа.
Он сделал паузу, обводя зал взглядом.
— Это мясо едят руками. Берёте кусок, макаете в соус, откусываете. Как делали люди тысячу лет назад, когда сидели у костра под открытым небом.
Мокрицын охнул. Его жена схватилась за сердце.
— Руками? — переспросила она. — Но это же…
— Это правильно, — отрезал Елизаров. — Я так и ем. Сашка дело говорит!
— Данила Петрович! — возмутилась Мокрицына.
— Что? Вкуснее так! Руки чувствуют еду, а вилка — нет!
Зотова посмотрела на свои ухоженные пальцы, потом на Машу рядом.
— Что ж, — сказала она. — Если хозяин велит — будем есть руками.
Маша захлопала в ладоши.
Двери кухни распахнулись, и в зал вышли официанты. На деревянных досках вместо тарелок лежали чёрные куски мяса. Рядом — ломти хлеба и глиняные плошки с соусом.
Дымный, мясной запах с нотками сладости, ударил волной. Оболенский почувствовал, как рот против воли наполняется слюной.
Официант с крюком поставил доску перед ним.
Оболенский посмотрел на мясо. Снаружи — почти чёрная корка, покрытая крупинками специй. Он взял кусок — руками, как велел хозяин.
Мясо было горячим, но не обжигающим. Текстура сверху плотная, но внутри мягкая. Он поднёс к глазам и принялся разглядывать тонкое кольцо красноватого цвета по краю, сразу под коркой.
Кольцо дыма. Он слышал об этом. Признак долгого копчения, когда дым проникает в волокна и меняет их цвет.
Оболенский откусил.
И мир остановился.
Он ожидал хорошего мяса, потому что ел хорошее
