по моей разгоряченной коже, по губам, которые так и не получили того, чего хотели.
Я почувствовала себя голой. Брошенной. Обманутой.
Тело ныло от несбывшегося и пульсировало там, где он только что прижимался. Артем стоял в полуметре и тяжело дышал. Его руки были сжаты в кулаки, сбитые костяшки побелели. Он смотрел на меня все тем же темным голодным взглядом, но не двигался и не прикасался.
Тело помнило его тяжесть, губы помнили его дыхание... Тот почти поцелуй...
Почти.
Он открыл заднюю пассажирскую дверь.
— Садись.
Не просьба, а короткий приказ, не терпящий возражений. Голос человека, который привык командовать и ожидает подчинения.
Раньше я бы огрызнулась, раньше я бы сказала что-нибудь едкое и язвительное, напомнила бы, кто тут хозяйка, а кто обслуга, показала бы, что мне никто не указывает.
Но не сейчас. Не после этой ночи. Не после того, как он на меня смотрел.
Я просто села.
Нырнула в темное нутро машины и опустилась на заднее сиденье. Кожа была холодной, гладкой, знакомой. Запах папиной машины, запах дома, запах безопасности.
Я откинулась на спинку и закрыла глаза.
Глава 22
Глава 22
Мы ехали.
Я смотрела в окно, а не на Артема, потому что не могла сейчас на него смотреть. Не после того, что было у машины, не после того, как его тело прижималось к моему, как его дыхание обжигало мои губы, как что-то странное и горячее шевельнулось внутри.
Не сейчас.
Фонари проносились мимо. Оранжевые пятна света вспыхивали и гасли за окном, сливаясь в одну бесконечную полосу.
Я подняла руку и тронула губу.
Больно. Она распухла и была горячей под пальцами. Нижняя губа раздулась, и я чувствовала трещину в коже, корку засохшей крови. Язык нащупал ранку изнутри, там, где я прикусила щеку от удара.
Скула пульсировала тупой болью, и там тоже будет синяк. Я знала это. Чувствовала, как кровь собирается под кожей, как ткани отекают. Завтра лицо будет фиолетовым, желтым, зеленым.
Папа увидит и...
Папа.
Я отогнала эту мысль куда-то на задворки сознания и заперла на замок. Не сейчас. Потом. Потом буду думать о папе, о его реакции, о его глазах, когда он увидит мое лицо. Потом буду думать о том, как объяснять, врать и выкручиваться.
Не сейчас.
В машине повисло густое молчание. Только мягкое урчание двигателя, шорох шин по мокрому асфальту, редкие звуки снаружи: гудок машины, чей-то далекий крик, сирена скорой помощи.
Артем не включил музыку и не пытался заговорить, просто вел машину и смотрел на дорогу. Его уверенные руки лежали на руле, те самые руки, которые полчаса назад ломали людей, те самые пальцы, которые сжимали мою талию у машины.
Я думала о Катьке.
Двенадцать лет.
И вот так.
Она привела меня как товар, как вещь, которую можно обменять на что-то. Сдала за свои долги. Какие долги? Смотрела в пол, пока меня уводили в ту комнату, не подняла глаза, не окликнула, не попыталась остановить, не побежала за помощью, не позвонила хоть кому-нибудь.
Просто сидела и ждала, пока все закончится.
Сколько она была должна? Кому, Даниилу, кому-то еще? Азартные игры, кредиты, которые она не могла отдать?
Почему не попросила денег?
Я бы дала без вопросов, без расспросов, без условий. Любую сумму. Десять тысяч, сто тысяч, миллион, мне было бы все равно. Она же знала, что для меня деньги — это просто цифры на карте. Папа подкидывал столько, что я не успевала тратить.
Она могла просто попросить. Одно слово. «Алис, мне нужны деньги». Я бы перевела, не задавая вопросов. Я бы помогла.
Но Катька не попросила. Она выбрала другой путь. Продала меня.
Горло сжалось, и что-то горячее подступило к глазам, защипало под веками. Я стиснула зубы до боли, до скрипа, отвернулась к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.
Не буду плакать. Не сейчас. Не при нем.
И Даниил.
Его лицо всплыло в памяти. Светлые глаза, бархатный голос. Обаятельный мужчина, который целовал мне руку и говорил правильные слова. Играл со мной, как кошка с мышью.
Его голос звучал в голове: «Расплатилась тобой».
Меня передернуло, и волна отвращения прокатилась по телу, оставляя холод и тошноту. Я обхватила себя руками и вцепилась пальцами в плечи.
Не думать. Не сейчас. Потом.
Потом буду думать, потом буду плакать, потом буду просыпаться по ночам от кошмаров, в которых Артем не приезжает, а я остаюсь в той комнате, с ним, с его руками...
Не сейчас.
Сейчас просто дышать, просто смотреть в окно на проносящиеся огни и просто существовать. Один вдох, один выдох. Еще один. Еще.
Я заметила, что мы едем не домой.
Свернули не туда, не на Рублевку, не к нашему дому с его коваными воротами и камерами по периметру. Не к охране, которая откроет и проводит взглядами. Не к пустому особняку, где меня встретит только тишина.
В другую сторону, к центру, к высоткам и огням, к Москве, которая никогда не спит.
Ночные улицы мелькали за окном. Редкие машины, в час ночи или около того. Прохожие: парочки, одинокие фигуры, компании, возвращающиеся из клубов. Темные или освещенные витрины магазинов с манекенами за стеклом.
Москва. Мой город. Город, в котором я родилась и выросла, который я знала наизусть, каждую улицу, каждый переулок, каждый клуб и ресторан.
Город, который чуть не сожрал меня сегодня.
Я хотела спросить, куда мы едем, зачем и почему не домой. Но не спросила. Молчала. Смотрела в окно. Мне вдруг стало все равно, пусть везет куда хочет, пусть делает что хочет. У меня не осталось сил спорить, сопротивляться, задавать вопросы. Я была пустой и выжатой.
Артем нарушил молчание первым:
— Использовать снотворное было умно.
Его ровный голос прозвучал неожиданно громко в тишине машины. Без эмоций, без осуждения. Просто констатация факта.
Я не ответила и продолжала смотреть в окно на проносящиеся огни.
— Позвонить мне — тоже умно.
Пауза. Шорох шин по асфальту. Тихое урчание двигателя.
— Поехать туда одной — тупо.
Это было не обвинение, не крик, не ругательство, не «я же говорил». Просто факт.
Я ответила тихим хриплым голосом, который все еще не был моим:
— Знаю.
Одно слово. Признание. Капитуляция.
Я знала. Конечно, знала. Знала с той секунды, как Катька не пошла со мной по коридору, знала с той секунды, как Даниил запер дверь, знала, что совершила самую большую глупость в своей жизни.
