Артем ждал, стоя у двери, не двигался и не говорил, потому что знал, что сейчас не время для слов. Алиса так и сидела в кресле, глядя в пол. Не плакала, может, слезы кончились, а может, еще не начались.
Потом Ермолов обернулся и посмотрел на Артема.
— Ты принят.
Два слова.
— Испытательный срок окончен. Зарплата двойная. Контракт будет завтра.
Артем кивнул, и Ермолов перевел взгляд на дочь:
— Домой. Он отвезет. Завтра поговорим.
Алиса подняла голову впервые за все время, что они были в этом кабинете, и открыла рот, хотела что-то сказать, оправдаться, объяснить. Может, обвинить Артема, себя или весь мир.
— Домой. Сейчас же. — Голос Ермолова не терпел возражений.
Алиса закрыла рот. Непроизнесенные слова, которые рвались наружу, остались внутри. Она встала с кресла, держась за подлокотник, и выпрямилась.
Пошла к выходу.
Артем двинулся за ней, открыл дверь, пропустил вперед и вышел следом.
За спиной Ермолов уже доставал телефон из кармана пиджака и набирал номер. Его тихий, но отчетливый голос донесся из кабинета в ночной тишине пустого офиса:
— Это я. Нужна информация. Срочно.
Дверь закрылась за ними. Артем и Алиса шли по коридору к лифту молча, бок о бок, и ее пальцы снова нашли его локоть и сжали.
Она не отпускала до самой машины.
Глава 24
Глава 24
Снова машина, снова дорога, только теперь домой.
Мы выехали из подземной парковки бизнес-центра и свернули на ночную улицу. За окном тянулся темный пустой город. Редкие машины, редкие прохожие.
Я смотрела в окно и не видела ничего.
Огни размывались и превращались в цветные пятна: желтые фонари, красные габариты, белые фары встречных машин, и все сливалось в одну бесконечную полосу света.
Или это слезы размывали картинку. Я не знала и не хотела знать.
Папа не кричал.
Не ругался, не размахивал руками, не грозил лишить карты, отобрать машину, посадить под домашний арест. Не говорил «я же предупреждал», «я же знал», «ты никогда меня не слушаешь».
Просто смотрел, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. В нем были ужас, ярость и разочарование. Он не сказал ни слова упрека, но все невысказанное было в его глазах и висело в воздухе между нами.
«Ты принят. Зарплата двойная».
Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка.
Артем притащил меня к папе как добычу, как трофей, как доказательство своей профессиональной пригодности и получил повышение.
А я? Холодное «завтра поговорим», которое означало, что сейчас отец слишком зол, чтобы разговаривать со мной.
Проиграла полностью, безоговорочно, по всем фронтам.
Я хотела избавиться от охранника и получила его же с двойным усердием за двойную зарплату. Теперь он точно никуда не денется.
А еще были фотки, о которых отец пока не знает.
К утру они будут везде: в сторис у всех, кого я знаю, в пабликах с миллионами подписчиков, в каналах, которые собирают сплетни о богатых детках. Комментарии я уже представляла.
«Дочку Ермолова вынесли из клуба на руках».
«Папик прислал горячего надзирателя, а она и рада».
«Смотрите, как он ее держит, там точно что-то есть».
«Небось сама напросилась, а теперь жертва».
Публичный полный необратимый позор.
Я хотела доказать, что не нуждаюсь в охране, что могу сама, что взрослая, самостоятельная, способная принимать решения, а доказала обратное. Что я глупая наивная девчонка, которая думала, что мир безопасен, что с ней ничего не случится, что все это папины страхи и преувеличения.
Оказалось — нет. Реальность была жесткой, страшной и беспощадной.
Мы подъезжали к дому.
Знакомая дорога, знакомые повороты. Коттеджный поселок за высоким забором, охрана на въезде, камеры на каждом столбе. Безопасность, которую я ненавидела. Безопасность, которая спасла бы меня, если бы я осталась здесь.
Ворота нашего дома бесшумно открылись, датчик считал номер машины, система опознала своих, и тяжелые кованые створки разъехались в стороны.
Машина покатила по подъездной дорожке.
Газоны по обе стороны были подстрижены до миллиметра. Клумбы с розами... Мамины розы, которые она посадила, когда я была маленькой, садовник высаживал новые каждую весну. Фонари вдоль дорожки бросали мягкий желтый свет.
Впереди стоял огромный белый дом с колоннами у входа. Все как и было несколько часов назад, когда я, торжествующая и счастливая, с адреналином в крови и смехом на губах, выезжала отсюда. Свободная.
«Спит. Крепко спит», — говорила я Катьке в трубку и смеялась.
Какая же я была дура.
Артем припарковался у крыльца и заглушил двигатель. Я не стала ждать, пока он выйдет, обойдет машину, откроет мне дверь, как джентльмен, охранник или человек, который теперь имеет надо мной какую-то странную необъяснимую власть.
Открыла дверь сама, вышла и пошла к дому, не оглядываясь, не говоря ни слова, не благодаря, хотя должна была, не прощаясь, хотя это было бы вежливо.
Просто шла.
Слышала его шаги за спиной, он вышел из машины, закрыл дверь и пошел следом на расстоянии метров пять, может, больше. Не пытался догнать или заговорить, просто шел тенью. Мой цербер.
Я вошла в дом и пересекла холл. Третий этаж, коридор, пустые ненужные гостевые комнаты…
Моя дверь в конце коридора, с табличкой «Алиса», которую я сама повесила, когда мне было двенадцать: глупая детская табличка с цветочками и бабочками. Я давно хотела ее снять, но все время забывала.
Открыла дверь, вошла и закрыла за собой. Прислонилась к створке спиной. Стояла так секунду, две, десять, не двигалась, не включала свет, просто стояла в темноте своей комнаты и пыталась дышать.
Все болело.
Распухшая горячая губа пульсировала. Я провела по ней языком и почувствовала трещину, корку засохшей крови. Тяжелая ватная голова гудела. А внутри меня была огромная холодная пустота там, где раньше было что-то. Уверенность, может быть, вера в людей, ощущение безопасности. Все это исчезло, оставив после себя только дыру.
И он… Артем.
Я закрыла глаза и снова увидела его. То, как он стоял в дверном проеме той комнаты, как какой-то чертов герой боевика. Черная футболка, сбитые костяшки, чужая кровь.
Его глаза, когда он смотрел на Даниила, были темными, пустыми и страшными. Глаза человека, который готов убить, уже решил и только ждет момента.
А потом он вынес меня на руках.
Просто поднял, как пушинку, и понес, прижимая к груди, к своей мокрой от пота футболке, к твердым мышцам под ней. Я чувствовала его сердцебиение.
И потом у машины…
Его дыхание на моих губах.
Один сантиметр,
