сомнение, сожаление — и не находил, потому что их не было.
Потом наклонился и поцеловал меня.
Коротко. Сухими теплыми губами, без рук, без всего того, что было вчера. Просто прижался губами к моим на две секунды и отстранился. Поцелуй как точка в конце предложения. Не вопрос, а ответ. Не начало, а подтверждение.
— Знаю, — ответил он.
Взял чашку с подоконника и отпил, глядя на город, будто ничего не произошло.
Я стояла рядом, и мое сердце колотилось так, что чашка в руке мелко дрожала, и кофе подрагивал, рисуя круги. Мне пришлось взять ее двумя руками, чтобы не расплескать.
Он знает. Он знал и вчера. Знал, когда остановился, когда убрал руки, когда сказал... Он знал, но хотел, чтобы сказала я.
И я сказала, а он поцеловал меня так, как ставят печать на документе. Готово. Решено. Без права отмены.
Мы стояли у окна и пили кофе. Я со всех сил пыталась разозлиться, но и это не получалось. Его плечо наконец коснулось моего, и я почувствовала тепло. Прислонилась к нему, и все вдруг стало так просто…
Глава 25
Пятое утро. Спортзал и душ.
После душа я сварила ему кофе и поставила на стол. Мне было приятно это сделать.
К бассейну мы спустились к десяти. Наступил последний полный день здесь, и Марина объявила, что никаких мероприятий не планирует. Всем было приказано отдыхать и наслаждаться.
— Последний день должен быть идеальным! — заявила она, раскладывая полотенца на шезлонгах с тем торжественным видом, с каким полководец расставляет войска.
Компания расположилась привычным кругом у воды. За неделю все обжились в этом месте, знали, какие шезлонги лучше, где тень падает к полудню. Мелочи, которые превращают чужой курорт в свой.
Я легла на шезлонг и закрыла глаза. Солнце грело, ветер с залива шевелил волосы, из колонки у бара играло что-то медленное и басовитое, и все это было тем же, что в первый день: те же звуки, те же запахи, тот же свет. Но я была другой.
Артем сел рядом. Его бедро коснулось моего, и я подвинулась, освобождая ему место. Движение было таким привычным, будто мы делали так годами.
Я положила голову ему на плечо. Он поцеловал меня в макушку. Коротко и мимоходом, не отрываясь от телефона, который листал другой рукой. Поцеловал так, как целуют люди, которые делают это каждый день и не замечают, как это выглядит со стороны.
А со стороны это выглядело, видимо, как-то особенно, потому что Марина, проплывая мимо на надувном фламинго, остановилась, уперлась локтями в бортик бассейна и уставилась на нас.
— Вы сегодня какие-то другие, — сказала она, склонив голову набок.
— Какие? — спросила я, не поднимая головы с его плеча.
— Не знаю. Но что-то изменилось.
Вика лежала через два шезлонга от нас, в огромных очках и с телефоном у лица, а я чувствовала ее взгляд даже сквозь темные стекла. Затем, будто не выдержав, она отложила телефон, встала и ушла в сторону бара.
Игорь сидел на дальнем конце, у самого края бассейна, с бокалом в руке. Виски, судя по цвету. В одиннадцать утра. Он пил каждый день — мрачно и целеустремленно, как человек, которому нужно дотянуть до какой-то черты, и алкоголь — единственный способ. Глаза у него были красными, волосы немытыми, и загар, ровный и красивый в начале недели, теперь выглядел болезненным, как жар.
Он смотрел на нас. На меня и Артема, на наши переплетенные пальцы, на мою голову на его плече. Смотрел и сжимал бокал так, что костяшки белели, и я видела, как ходят желваки на его челюсти. Мне не было жалко. Ни капли. Год назад я бы, может быть, почувствовала что-то — укол вины, жалости, или того странного удовлетворения, которое испытываешь, когда бывший мерзавец видит тебя с кем-то получше. Но сейчас я смотрела на Игоря и видела просто пьяного мужика у бассейна.
Завтра мы уедем, и у него не будет больше повода пялиться на меня через всю террасу.
— О чем думаешь? — спросил Артем, не поворачивая головы.
— О завтрашнем дне.
— Не думай пока, — сказал он и сжал мою руку чуть крепче. — Еще целый день.
— И вечер.
— И вечер.
— И ночь…
Он повернул голову и посмотрел на меня, и я увидела себя в его темных очках — загорелую, с растрепанными волосами, с улыбкой, прятавшейся в уголках губ.
— И ночь, — подтвердил он, и его голос стал ниже на полтона, и от этого полутона по моей коже побежали мурашки, хотя солнце жарило вовсю.
Я закрыла глаза и прижалась к его плечу теснее. Он обнял меня, и я чувствовала его руку на своем плече и дыхание в моих волосах.
Марина вылезла из бассейна и плюхнулась на соседний шезлонг, разбрызгивая воду.
— Ребят, я уже передумала отдыхать! Давайте сегодня вечером устроим что-нибудь? Прощальную вечеринку? У бассейна, со свечами и коктейлями? Последний вечер все-таки!
— Давай, — отозвалась я.
— Супер! Я все организую! Вика, ты слышала? Вечеринка!
Вика вернулась от бара с бокалом чего-то зеленого и села на свой шезлонг. Ее лицо было непроницаемым, но пальцы, державшие бокал, побелели на костяшках.
— Слышала, — отозвалась она ровным голосом.
День потек дальше — медленный и ленивый. Мы плавали в бассейне, обедали все вместе, за длинным столом под зонтами. Марина болтала за троих, рассказывая про планы на лето, про поездку в Италию, про нового щенка, которого хочет завести. Артем слушал, кивал в нужных местах, его рука лежала на моем колене под столом.
После обеда мы лежали на шезлонгах, и я читала книгу — его книгу, ту самую потрепанную, с загнутыми уголками, которую он читал в самолете по дороге сюда. Я попросила, он молча протянул.
— Нравится? — спросил он через час, когда я была на шестидесятой странице.
— Не скажу. Тебе нельзя знать, что у тебя хороший вкус. Тебя потом не остановишь.
— Уже не остановишь, — сказал он, и по его голосу я поняла, что он говорит не о книге.
Я опустила глаза к странице и не подняла их, пока краска не сошла со щек.
Солнце ползло по небу, тени удлинялись. Марина заснула на шезлонге, прикрыв лицо шляпой. Кто-то из ребят играл в водное поло на мелководье.
Я думала о Москве.
