Феодал. Том 4 - Илья Рэд

Про избы я вообще молчу. Почерневшие от времени, скосившиеся набок, а некоторые и вовсе ушедшие в землю, как если бы по ним ударил лапищей великан. Дворы захламлены непонятно чем: огрызками досок, прохудившимися корытами, рваными рыболовными сетями. Изредка торчали в этих кучах шляпки деревянных вёдер с рыжими ободками.

Дополняла картину разбушевавшаяся сорная трава, высохшая от первого морозца. Она, как начинка дырявой уродливой подушки, выпирала из каждого забора наружу, грозясь захватить ещё и дорогу.

К слову о ней — повезло, что сейчас середина осени, иначе застряли бы в непроходимой хляби, а так всё подморожено и вполне проходимо. Я с ужасом представил, как тут местные «плавают» в грязи весной. Всё намекало о полном запустении и нищете.

— Тятенька, — раздался слабый голос из-за робко открывшейся воротины, а следом сухой кашель, я велел остановить кареты и спрыгнул на землю.

Оказавшись внутри заброшенного двора, я наткнулся на худенькую чумазую девочку в обносках. Она устало посмотрела на конных копейщиков своими взрослыми глазами, а потом перевела их на меня. Ребёнок исхудал до такой степени, что виднелись скулы на когда-то милом лице, а руки стали похожи на две сухие палки.

— Дай покушать, тятенька, — снова попросила малая, ей лет десять на вид, волосы не мыты и сбились в патлы.

— Где твои родители? — спросил я, присаживаясь рядом с ней на корточки и оценивая степень худобы, она реагировала на это вяло, послушно вертясь. — В доме кто-то ещё есть?

— Брат, — ответила она и снова зашлась кашлем. — Родителей нет.

— А где староста живёт?

Она объяснила в двух словах, показав за забор пальцем.

— Понял тебя… Леонид, — обратился я за спину. — Займись обоими и накорми.

Лекарь одобрительно покачал головой и прихватил мешок провизии из телеги. Взяв девочку за руку, он отправился в дом, что-то тихо ей объясняя. Мы подобрались к более-менее приличной хате, и Мефодий грозно постучал кулаком по воротам.

— Хозяин, отпирай! Барон в гости пожаловал!

Не услышать его голос, а тем более стук, мог только глухой. Грохот не прекращался, и, я уж было подумал, берсерк сейчас выломает всё к чертям. Дверца скрипела и тряслась от страха, как и выбежавший наружу хозяин.

— Иду-иду, Ваше Благородие! — снаружи бодро засеменил полноватый мужчина в накинутых наскоро высоких сапогах и с медвежьей шубой на плечах.

Послышался скрип щеколды, нам отворили.

— Чего так долго? — грозно посмотрел на него Мефодий. — Ты староста?

— Я, я староста, — с готовностью кивнул хозяин: губы толстые, блестят от жира, в волосах серебрилась первая проседь, нос и щёки красные, со рта пахнет луком и самогонкой.

— Идём, поговорить надобно.

— Спали-с, кто ж знал… Кто ж знал? — заохал он, проводя нас внутрь.

Копейщики остались на посту снаружи, привлекая внимание местных, начавших робко выходить наружу. Я, Марина с папкой в руках, да Куликов пригнулись и попали в хоромы.

— Неплохо ты тут устроился, Лаврентий, — снимая верхнюю одежду, сказал я и уселся за стол, на котором в изобилии была разложена еда, вместе с мутной призывно бултыхавшейся бутылкой.

— Трапезничали-с, не успели убрать…

— Ты ж сказал, спал? — спросил Мефодий, обводя взглядом уютную избу.

Не утаился от внимания богатый комод с зеркалами, а также икона в позолоченной раме. Всё дышало изобилием и достатком.

— Только встали-с, не обессудьте. Может, горяченького чего, я Марфушке мигом скажу оформить… Марфа! Марфа! — кликнул он жену.

— Хорошие у тебя ковры, Лаврентий, поди, у каждого в деревне такие?

— Не у каждого, — гордо выпрямился мужчина, но потом понял, что сморозил глупость и поправился. — Так, то дешёвка! Сын в Ростов катался на рынок, вот и привёз. Афганский, тьфу ты, таких тьма. Вы угощайтесь… — он заметно нервничал и указал на стол.

— Вшивый пёс, ты барона объедками потчевать собрался⁈ — взревел Мефодий и одним махом смёл со стола надкусанного гуся, сало, лук, хлеб, тарелки с кашей и супом, а также прочую снедь.

К ужасу Лаврентия, всё это полетело на тот самый ворсинчатый ковёр. Богатырь без видимых усилий схватил мужичка за шкирку и бросил в изножье стола.

— Садись! — проорал он ему на ухо, да так, что вошедшая к нам впопыхах жена старосты выронила чашу с нарезанными экзотическими фруктами: ананасы, киви, бананы — всё покатилось по полу.

Всё это время она принаряжалась наспех. Я подошёл к ней и протянул ладонь к шее. Женщина сжалась от страха и дёрнулась, когда я коснулся её.

— Интересное украшение, — сказал я, приподнимая блестевшее на свету голубоватое ожерелье из неизвестного мне межмирового минерала, а потом переключился на её уши с такого же цвета серьгами. — Наверное, дорогой подарок? — спросил я её.

— Дура, ты чего расфуфырилась? — взвыл Лаврентий, но Куликов мягким движением усадил его на стул.

— Вижу, вы с супругом неплохо устроились, — улыбнулся я ей, показывая на внутреннее убранство избы, контрастировавшее с тем, что я увидел по пути сюда. — А что по оброку?

— Так, мы ж всё заплатили! — раздался сзади испуганный голос старосты. — Вот те крест заплатили, Ваше Превосходительство, месяца не прошло, помилуйте…

— Да в курсе, что заплатили, — вздохнул я. — Но тогда мой батюшка был вашим хозяином, а теперь я, — строго произнёс я, оборачиваясь к побледневшему Лаврентию.

Мужчина выпучил глаза и упал в ноги, поспешно подползая на коленях.

— Не губи, барон, и так впроголодь живём, какой оброк? Что я людям скажу? Детишкам хлебу не хватает…

— Про детишек вспомнил? — я сорвал с шеи хозяйки ожерелье и бросил ему в мерзкую харю. — А это на что куплено? На какие деньги? Марина Васильевна, подскажите, какая недостача в этом году по Ушкуйниково?

— Пятая часть оброка, — с готовностью ответила Марина, заглядывая в свои записи.

— А что с прибыли за хлеб?

— Ноль.

— А как это так получается? С такими-то плодородными землями и нет излишков хлеба? — холодно спросил я, и тут на колени бухнулась ещё и заревевшая тучная жена старосты.

— Дык нет скотины, люди болеють, цены на хлеб падают год от года, инструмента нема, всё старое, заржавленное… Нечем, да некому поля обрабатывать, — оправдывался взахлёб староста. — Мало-мальски грамотные в город поуезжали. Посылали мы