эту неделю, и кулак, прошедший вперед и вверх. Затем раздался глухой звук, от которого у меня сжался желудок.
Игорь упал, как падает вещь, из которой вынули стержень. Голова мотнулась назад, ноги подломились, и он рухнул на теплую плитку террасы и остался лежать, раскинув руки, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом.
Артем опустил руку и стряхнул кисть коротким привычным движением.
— Это за что? — нервно спросила я.
— На память. Пойдем.
Он взял меня за руку, и пальцы почти невесомо обхватили мою ладонь, словно боялись причинить боль, хотя минуту назад этими же пальцами он уложил взрослого мужика одним ударом. И мы пошли по дорожке мимо олеандров, фонарей и стрекочущих цикад. Не оглядываясь.
Игорь остался лежать на теплой плитке, в темноте, среди запаха жасмина и далекой музыки. Пусть Вика его откачивает, если захочет.
Мне было все равно.
Глава 28
Дверь номера закрылась за нами.
Я прошла в гостиную на автопилоте, сбросила босоножки у дивана и села. Ноги гудели, в ушах звенело, и адреналин, державший меня последние двадцать минут, начал отпускать, как обезболивающее, срок действия которого вышел.
Город за панорамными окнами горел тысячами огней, как и в первую ночь. Целую вечность назад.
Артем включил свет на кухне. Я слышала, как он открывает шкафчик, достает что-то, включает воду.
Он вернулся с аптечкой. Маленькая белая коробка с красным крестом, из тех, что лежат в каждом приличном отеле, но никогда не задумываешься, зачем они нужны, потому что травмы в отпуске ограничиваются сломанным ногтем.
Артем сел рядом со мной на диван. Открыл аптечку, достал антисептик и ватный диск и повернулся ко мне.
— Дай руки.
Я протянула обе. Он взял мое запястье и потянул к свету, мы оба посмотрели на то, что оставил Игорь. Четыре лиловые полосы от пальцев, расплывающиеся по краям в желтизну, и красный след от большого пальца с внутренней стороны, там, где кожа тоньше всего. На левом запястье было то же самое, только чуть бледнее.
Артем смочил ватный диск антисептиком и начал протирать кожу вокруг следов. Его пальцы двигались с такой аккуратностью, будто он держал что-то хрупкое и бесценное.
— Больно? — спросил он, не поднимая глаз.
— Нет. Нормально.
Это была правда. Его прикосновение не причиняло боли. Оно было единственным, от которого мне не хотелось отдернуть руку.
Он обработал оба запястья, осмотрел их еще раз, повернув к свету, и положил ватный диск на стол.
— Синяки будут дня три-четыре. Ничего серьезного, но носи длинные рукава, если не хочешь вопросов.
— Ладно.
Он начал убирать аптечку, и тут я увидела его правую руку. Костяшки указательного и среднего пальцев были сбиты, кожа содрана, и по ссадинам сочилась сукровица — розоватая и блестящая в желтом свете кухонной лампы.
— Дай, — сказала я и перехватила его руку.
Он дернулся — коротко и рефлекторно, как человек, который не привык, чтобы его трогали без предупреждения. Но не отнял руку. Позволил мне повернуть его ладонь костяшками вверх.
Я взяла со стола антисептик и новый ватный диск. Смочила и приложила к ссадинам.
— Больно? — спросила я его же голосом и его же интонацией.
— Нет, — ответил он, и уголок его рта дернулся. — Нормально.
Я обработала ссадины и положила использованный диск к его. Два розовых кружка на стеклянной столешнице — его и мой.
Его рука лежала в моих ладонях. Тяжелая, горячая, с широкой ладонью и длинными пальцами, покрытыми мелкими шрамами, о которых я не знала историй. Жесткая рука, привыкшая бить, хватать, ломать — и эта же рука десять минут назад мазала мне запястье антисептиком так, словно я была стеклянная.
Артем посмотрел на меня. Я сидела перед ним босая, в помятом платье, с растрепанными волосами и держала его руку в своих.
Не знаю, чего он ждал, как не знаю и того, что стоило сделать, но я наклонилась и прижалась губами к его сбитым костяшкам. К содранной коже, к ссадинам, к тому месту, где антисептик еще не высох и горчил на губах. Его рука дрогнула в моих ладонях, и я услышала, как он втянул воздух.
Его вторая рука поднялась и легла мне на затылок. Не давила, не направляла — просто лежала, и его пальцы скользнули в мои волосы и остались там.
— Алиса, позвал он.
Я подняла голову и посмотрела на него. Улыбнулась, и это оказалось все, что я успела.
Он притянул меня к себе за затылок, и я подалась вперед, а наши губы встретились. Он целовал меня медленно и глубоко, без спешки и жадности, без той отчаянной горячки, что была между нами у дверного косяка после подводного ресторана. Это был другой поцелуй. Не вопрос, а ответ. Подтверждение того, что уже случилось.
Я отстранилась первая, но лишь несколько сантиметров, так что его дыхание касалось моих губ.
— Что мы скажем завтра? — спросила я. — Марине, остальным. Если Игорь разнесет.
— Ничего. Наплевать?
— Наплевать.
Я прислонилась к его плечу и закрыла глаза. Он обнял меня, рука легла поперек моих плеч, и я почувствовала его подбородок на моей макушке. Мы сидели на диване в полутемной гостиной, в свете кухонной лампы и ночного города, и это было просто. Все было просто.
— Завтра самолет, — сказала я.
— Да.
— И Москва.
— Да.
— И все будет по-другому.
Он промолчал. Его рука на моем плече чуть сжалась, и я поняла, что он думает о том же, о чем думаю я.
— Разберемся, — сказал он наконец.
Одно слово, но от него стало теплее, чем от всех правильных, которые он мог бы сказать.
Я подняла голову и посмотрела на него.
— Я хочу спать.
— Тогда иди спать.
— Я хочу спать здесь.
Он посмотрел на меня. Потом на диван, на котором мы сидели — его диван, его территорию, что он занимал каждую ночь. Потом снова на меня.
— Ладно, — легко ответил он.
Я легла на диван, подтянув колени к груди, и он устроился рядом, за моей спиной. Его рука обняла меня за талию. Диван был узким, и мы лежали вплотную — его грудь у моих лопаток, его колени за моими коленями, дыхание в моих волосах. Как в спортзале, когда он учил меня вырываться из захвата. Только сейчас вырываться не хотелось.
Я
