и всегда. Но Матвей, сидевший напротив, будто вообще не замечал этой красоты. Он вертел в руках ложку, даже не притронувшись к закуске, и взгляд у него был рассеянный, отстранённый.
— Как дела? — нарушил тишину Алексей Иннокентьевич, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.
— Дорабатываю проект, — отозвался Матвей, не поднимая глаз. — В программировании и ПО. Там модульная логика, надо финализировать код и выстроить правильную архитектуру обновлений.
— Хорошо, — кивнул отец. — Вижу, наконец-то начал тратить деньги.
Матвей чуть вздрогнул, бросив на него внимательный взгляд.
— Да ничего такого… Просто подготовка к осеннему балу, — пожал плечами он, не слишком убедительно.
Алексей Иннокентьевич какое-то время молчал. Он не спешил. Пил безалкогольный напиток, отставил бокал, поправил манжету рубашки, посмотрел в лицо сыну.
— Она приняла подарок?
Матвей медленно вдохнул и не ответил. Просто посмотрел куда-то в сторону, в тень между колоннами, будто хотел спрятаться от вопроса. Молчание было долгим, густым, почти тяжёлым. И в этом молчании был и ответ.
— Знаешь, — вдруг сказал он, откинувшись в кресле и глядя на медленно вращающуюся в бокале жидкость, — была когда-то девушка. Очень похожая на Алису Орлову. Такая же бойкая, неординарная, с характером. Смотрела прямо, без лишних слов, будто всегда знала, кто ты есть, и не собиралась строить из себя ни лучше, ни хуже. Я был… влюблён. Настоящей, до самых атомов.
Он замолчал, словно проверяя, может ли себе позволить сказать вслух то, что долгие годы прятал даже от себя.
Матвей слушал, не перебивая. Он не привык, чтобы отец говорил о прошлом — тем более о таком. Алексей Иннокентьевич редко позволял себе сентиментальность, а уж воспоминания — тем более. Но сейчас в его голосе не было ни тени деловитости, только что-то отдалённо печальное и настоящее.
— Я испугался. — Алексей усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Осуждения, сплетен, разговоров за спиной. У неё не было имени, титула, влияния. А я тогда только входил в большие кабинеты. Всё должно было быть безукоризненно, понимаешь? Карьера, репутация, выгодный брак.
Он тяжело выдохнул, и Матвей впервые заметил, как постарел его отец — не внешне, нет, а где-то внутри.
— Я уехал, оборвал связь. А через несколько лет, уже с деньгами, с властью… решил её найти. Хотел всё исправить. Но было поздно. У неё была семья. Дети. И она была счастлива. Не с тем, кто её бросил, а с тем, кто остался рядом. Я смотрел на неё издалека. Не стал разрушать. Какой в том смысл?
Матвей молчал. В горле пересохло.
— А потом… появилась Оливия, — почти безэмоционально продолжил Алексей. — Красивая, эффектная, с холодным взглядом и точным прицелом. Она знала, чего хочет. Родила тебя. И, как бы это ни звучало, ты — лучшее, что было в том браке. Но всё остальное — фальшь.
Он замолчал. Несколько секунд в ресторане казались вечностью.
— Я всегда жалел. О той женщине. О том, как бездарно потерял того, кого действительно любил… И, если уж даю советы — так вот, не повторяй моей ошибки, Матвей. Не бойся быть глупым ради того, что по-настоящему важно.
Матвей медленно опустил взгляд. Слов у него не было. Только благодарность — и какая-то новая, взрослая боль.
Громов-младший провёл рукой по лицу и, вздохнув, тихо заговорил, понимая, что сегодня впервые может немного выговориться:
— Я не знаю, что делать… — голос дрогнул, но он взял себя в руки. — С самого начала я вёл себя, мягко говоря, как идиот. Слишком самоуверенно, высокомерно. Думал, что знаю, как всё устроено. Что любой вопрос — это дело техники. А потом… всё изменилось. Алиса…
Он осёкся и, как будто боясь самих слов, всё же продолжил:
— Она заняла всё. Мысли. Чувства. Я просыпаюсь — думаю о ней. Засыпаю — тоже. Она упрямая, резкая, иногда несносная, но я… я не могу с этим бороться. Не хочу.
Он усмехнулся, грустно, почти беззвучно. Алексей Иннокентьевич молча слушал. Он не перебивал, не делал тех своих обычных замечаний в стиле «ты не так смотришь на ситуацию» или «нужно мыслить рационально». Он просто смотрел на сына — впервые не как наставник или влиятельный отец, а как человек, которому действительно не безразлично, что тот чувствует.
— Чтобы просто подарить ей телефон, мне пришлось устроить дурацкое пари на желание. Только так она его приняла. А платье… — он опустил глаза. — Я заказал его сегодня. Подогнал по её параметрам, всё тщательно продумал. Отправил анонимно. Потому что знал — если подпишусь, не возьмёт. Алиса не та, кто считает, что ей что-то должны. Она — будто из другого времени. Слишком гордая. Слишком настоящая.
Алексей Иннокентьевич кивнул, медленно, словно узнавая в этих словах не только Алису, но и ту самую девушку из прошлого.
— А когда мы играли в шахматы… — продолжил Матвей, — я специально поддался. Хотел, чтобы она выиграла, чтобы почувствовала, что может. Но она сразу поняла. И не обрадовалась. Просто закрылась ещё больше.
Он замолчал, сжав пальцы в кулак.
— Я чувствую себя беспомощным. Будто у меня есть всё, кроме того, что действительно важно. Будто я ничего не могу ей предложить… Потому что ей и не нужно «всё». Ей нужно что-то совсем другое. И я не знаю — смогу ли это дать.
На лице Алексея проступило что-то человеческое, почти трогательное. Он потянулся за бокалом с водой, но так и не пригубил.
— Знаешь, сын… — тихо сказал он, — если ты чувствуешь себя беспомощным рядом с настоящей женщиной — значит, всё по-настоящему. Не бойся этого. Только не теряй. Не молчи. Не отступай.
Матвей ничего не ответил. Только кивнул. Медленно, как будто решая что-то очень важное внутри себя. Алексей Иннокентьевич лениво провёл пальцем по ободку бокала, будто следуя невидимому контуру мысли, и задумчиво продолжил:
— Таким, как Алиса, не нужны блеск и громкие жесты. Им нужна почва под ногами. Надёжность. Не в том смысле, чтобы ты был железобетонным — нет. А чтобы она могла знать: ты рядом, несмотря ни на что. Что ты выдержишь её бурю, её страх, её молчание. Чтобы ты стал для неё чем-то постоянным, когда всё остальное рушится.
Он сделал паузу, смотря на сына с неожиданной мягкостью.
— Забота и стабильность. Вот что ей нужно. Понимание, а не доказательства через вещи. А ты, Матвей, слишком
