но не только ими.
Общественный статус подсвечивал мне беглых преступников. В таких случаях я не спешил проводить аресты. В конце дня я попросил Троекурскую сделать для этой категории отдельный список. Со временем мы одним махом уберём этих опасных личностей — если начать сразу, все попрячутся. Так что никаких резких движений, мы всего лишь проводим разведку.
Я считаю, раз они не понесли справедливого наказания за свои преступления, то и делать им здесь нечего. Это вопрос безопасности моих подданных.
— А что насчёт тех, кто вернулся из тюрьмы? — спросила меня Марина во время ночной прогулки перед сном. — Тоже их прогонишь?
— От человека зависит, — пожал я плечами. — Мой учитель всегда повторял, что не стоит сразу отворачиваться от людей.
— Меня интересует, что об этом думаешь ты, а не твой наставник, — в ожидании ответа Троекурская выдохнула струйку пара изо рта.
Я заметил, как от холода у неё покраснел кончик носа и щёки.
— Если честно, не могу представить, как я прощаю отца. Как бы я ни уважал Аластора, но некоторые люди не заслуживают второго шанса. В этом плане я более категоричен.
— Мой дед был каторжником, умер в шахте от обвала, — неожиданно поделилась девушка.
— А за что сел?
— За бедность. Хотел прокормить большую семью в семь человек. Не придумал ничего лучше, как ограбить вместе с сообщниками почтовую карету. Пришёл домой с подарками и вкусностями, кто-то из соседей заметил и сдал. Всех нашли, поперевешали, а ему пожизненный срок — судья смягчился.
— Значит, ты у нас внучка разбойника с большой дороги? — хмыкнул я, поддевая её локтем.
— Смешного тут мало. Бабушка не вытянула одна, и все, кроме моего отца, умерли с голоду. Для меня он навсегда останется примером: сделал себя из ничего. Из беспризорника в адвокаты — даже сейчас такое немыслимо.
— Скучаешь по нему?
— Как будто клок души вырвали.
— Я от этого совсем далёк.
Мы остановились у крайней избы, наблюдая, как из трубы валит дым.
— А тебе не кажется, что всё задуманное тобой — это демонстрация отцу, что он был не прав?
— Возможно, вначале так и было, — кивнул я, — но теперь какая разница? Если это сделало меня таким, какой я есть, то это часть моей истории. Ты замёрзла? — спросил я, увидев, как подрагивает её голова.
— Что-то рано похолодало, — ответила она, выдавив слабую улыбку.
— Держи, — я снял с себя пальто и накинул ей на плечи, лёгкий наряд девушки не подходил под такую прогулку.
— Вот видишь, мне ничего не стоило тебя ограбить, — шмыгнув носом, сказала она.
— По ходу это наследственное, — серьёзно кивнул я, и мы, рассмеявшись, отправились обратно в тёплую избу старосты.
На следующий день инспекция продолжила свой путь по феоду.
Глава 3
Пример для других
Следующей деревней стала Маковкино, где по «счастливому» стечению обстоятельств не оказалось старосты. В смысле он был, но кто-то из Ушкуйниково успел добраться сюда раньше нас и предупредить главу. Его дом ждал пустой с настежь открытой дверцей.
— Эдуард, — обратился я к командиру копейщиков, — отправь троих ребят, пусть воротят всех, будут сопротивляться… В общем, ты понял.
Предстояло разобраться, что тут вообще происходит, потому как деревня большая, на шестьсот человек.
«По документам на шестьсот», — поправил я себя.
Обстановка тут вырисовывалась намного страшней, потому как на погосте было полно свежих могилок. За подробностями мне посоветовали заглянуть к местному батюшке Филарету. Он заведовал маленькой часовней и к моему облегчению не оказался погрязшим в грехах мздоимства.
Более того, одна из женщин рассказывала, что он организовывал раздачу еды и одежды после того, как возвращался из Ростова. Туда святой отец ездил вынужденно, чтобы собрать милостыню своим прихожанам. На попечение себе взял пятерых сирот и сам вёл скромный образ жизни.
Филарет принял меня в молельне, познакомив со своими детишками (четырьмя мальчуганами и одной девочкой), а затем спровадил их помогать одиноким старикам и старушкам. Батюшка взял и над ними шефство, присылая юных помощников.
— Чаще всего им ничего не приходится делать, — пояснил он мне, как бы извиняясь. — Многим хочется простого человеческого тепла, а детям важно понимать свою значимость и полезность.
— Мудрое решение, — признал я, внимательно рассматривая собеседника, это был не обычный священник, а с достаточно богатой биографией. — Скажите, а вы в прошлом воевали?
Филарет чуть заметно поднял бровь от удивления.
— Да, а откуда вам известно? Я никому об этом не рассказывал.
— Чутьё, — пожал я плечами. — Ну так что?
— По молодости было, — не стал он отрицать. — Сейчас я пятый десяток разменял и ума поболе, но тогда хотелось лучшей жизни, вырваться из бедности. Всё хотел кого-то впечатлить, гордыня взыграла, — он вспоминал о тех днях не с сожалением, а скорее с какой-то горьковатой улыбкой. — Попал в дружину к одному герцогу, но всё как-то скучно шло — наверх не пробиться. Без войны повышение трудно выбить, посему спустя три года ушёл к его барону и вот там… — он нахмурился, — … там я, наконец, понял, какую совершил ошибку.
— Тяжело было? — поинтересовался я.
— Я бы не сказал, служба как служба. Мы побеждали, и очень часто, но в курсе ли ты, что делают с побеждёнными? — Филарет посмотрел на меня строгим взглядом.
— Такова цена за участие в «игре», — пожал я плечами. — Каждый барон это знает и вся его семья.
— А я не про знатные семейства.
— Вы убивали мирных, но зачем? — как по мне, бессмысленная жестокость — ведь они часть военной добычи, это как выкинуть заработанное золото в канаву.
— Тридцать лет назад это было не запрещено императором. Ты спрашиваешь зачем? Страх, посеянный в одном селении, эхом отзовётся в десятке других. Сначала мы убивали, потому что так надо было, потому что приказ. С течением времени это переросло в озлобленность — враги переставали быть людьми, а всего лишь препятствием, но потом…
Он прервался на секунду, как будто думая, рассказывать или нет, но затем продолжил.
— Потом в одной сгоревшей избе я увидел мальчишку. Такой взъерошенный, лет восьми, смотрит на меня пустыми глазами. Для него я был стихийным бедствием, паршивой болезнью
