class="empty-line"/>
⠀⠀
Глава тринадцатая
⠀⠀
— Я вам покажу место, где выступает одна женщина, она… — тут он вдохнул чуть нервно. — Она шикарна… Она там распорядителем работает, следит за официантками и во время обеда ещё и поёт песни. А все биндюжники, когда кушают — её слушают. Если ей дать пять агор, можно сделать на песню заказ, — говорил Левитан, стараясь убедить юношу.
Ну, в принципе… У шиноби было два варианта: согласиться и пойти приобщаться к искусству за пять агор, а может там и пообедать заодно, или вернуться в поместье и сидеть в своём коттедже… До подельника. Без книг и имея в собеседниках премудрую Муми. Но едва юноша вспомнил, что «дома» он будет подвергаться неминуемым визитам продавца придверных ковриков и, пока что ещё не признанной поэтессы, то сразу принял решение:
— В обычный серый день, когда разверзлись хляби, когда из низких туч, спускается унылая хандра, что ж делать нам ещё, как не придаться забвенью лёгкому, которое сулит бокал вина и песнь прекрасной девы… — произнёс юноша.
— … и песнь прекрасной девы, — заворожённо повторил Левитан. И тут же продолжил: — Вот что не говори, а умеете вы ввернуть словцо… Всё вот это вот: унылая хандра… И про прекрасную деву вы это очень точно заметили, хотя девой её, конечно, не назвать. — Он ехидно ухмыльнулся. — Ну, вы понимаете? Да?
Шиноби, несмотря на свою юность, всё понимал, и сказал:
— Ну, так веди меня, мой проводник проворный, в те самые шатры, где по бокалам, вин благородных влага разлита, туда, где дев смешливых голоса, разбавлены звучаньем нежной лютни.
— Лютни? — Левитану пришлось несколько секунд стоять и с открытым ртом смотреть на юношу, прежде чем он понял смысл сказанного, а когда понял, доносчик обрадовался: — А, так вы в этом смысле… Ну, тогда пойдёмте побыстрее, чего под дождём тут торчать, тут недалеко.
Заведение «Облезлый козлолось» несомненно пользовалось популярностью у возниц, кучеров и крепких биндюжников. Это шиноби понял, едва они вышли из проулка на большую улицу, так как улица та была забита телегами, повозками, бричками и, главное, длинными, вместительными возами, в которые были впряжены пары мощныхкозлолосей, в просторечье именовавшимся битюгами. Управлять свирепыми и норовистыми битюгами могли люди только сильные и смелые. И вот именно они и были посетителями той харчевни, в которой приятели собиралась послушать песни, которые исполняла управляющая официантками и по совместительству «шикарная женщина». Едва они вошли в заведение, их упеленала ароматная духота, в которой переплетались запахи стряпни, онуч, и мокрых людских спин, что тяжко трудятся на воздухе и под дождиком.
— Ещё не пела, — голос доносчика передавал близкое к экстазу его состояние. Он глазами искал свободный стол и так увлёкся этим, что не заметил, как к нему быстро подошёл какой-то неприятный тип в засаленной жилетке, несвежей рубахе навыпуск и кипе. Сразу поднеся к лицу Левитана кулак, он спросил у него:
— Лютик, падла… Чуешь?
— А… — вся сладкая расслабленность тут же покинула физиономию доносчика, а на место ей пришла реакция удивлённого непонимания: — Изя, да ты чего? Ты чего это?
— Чего? — зло говорит Иосиф и хватает Левитана за воротник лапсердака. — Ты, шельма, в прошлый раз напил и посуды набил на одиннадцать агор, сказал, что идёшь в сортир! А сам что?
— Что? — Явно не понимал доносчик.
— Что — "что"? — злился Иосиф.
— Что-что-что? Я, не понимаю, Изя ты говоришь ребусами. — искренне удивлялся Левитан.
— Ты подонок, напил и посуды набил на двенадцать агор в прошлый раз, встал и пошёл, а когда официантка Хяа тебя остановила, ты сказал, что ты ещё не закончил и идёшь в сортир, а сам сбежал!
— Изя, Изя-я… — Левитан сложил руки в молитвенном жесте, — я вообще не помню такого… Я тебе клянусь! Честное слово.
— Ах, он не помнит, а вот хромой Хае пришлось вносить эти деньги за тебя, сволочь, — зло продолжал мужик с кулаком, — у неё муж чахоточный и трое детей. Они и так не жируют.
— Да я не помню… — продолжает удивляться доносчик.
— Позвать Хаю? — коротко интересуется Иосиф. — она сегодня не работает, но я пошлю за ней, если ты, бобр-курва вонючий, хочешь.
— Ну, зачем, — как-то тушуется доносчик, и говорит потом, — не нужно звать Хаю, пусть отдыхает.
— Отдашь деньги, козлолось? — с угрозой интересуется Иосиф.
— Ну, конечно! — убеждает его Левитан. — Честное, благородное…
— Благородное, — кривляет его Изя, — отдаст он… А сейчас ты опять без денег припёрся?
— Я без денег? — В голосе Левитана слышится обида и он кивает на молодого человека, который стоял чуть поодаль и молча наблюдал за этой не очень-то приятной сценой. — Да вот же… Вот, Изя, разуй глаза, я с другом! Вот же он… Посмотри! Посмотри!
И тут первый раз за весь диалог свирепый взгляд Иосифа отрывается от жертвы и устремляется в сторону юноши, изучает его несколько секунд и лишь потом решает удостовериться:
— Вы с этим что ли?
В этом вопросе удивления было больше, чем пренебрежения, и после чего шиноби отвечает ему, несколько нейтрально, как-бы не говоря ни «да», ни «нет».
— Сюда пришёл я пение послушать, мне о певице чудной рассказали, и рассказал о ней как раз вот тот человек, — юноша покосился на доносчика, — которого сейчас вы за грудки держали.
— Ну, видишь! — восклицает Левитан, приходя в себя и вырывая полы своего лапсердака из крепкой руки Иосифа. — Говорю же, это мой друг, а ты не разберёшься и драться ещё лезешь!
— Да? — продолжает удивляться Изя. — Ну, ладно, выбирайте любой свободный стол, господин убийца. Роза скоро будет петь. — И тут же снова обращается к доносчику, — а ты, бобр-курва, даже и не думай отползти, вернёшь всё, что должен, до гроша.
— Изя… — устало отвечает доносчик, и даже вздыхает, — Аз-ох-н вэй (в этом случае «да Боже же ты мой!»), ну конечно же отдам, я всё отдам. Разве я когда-нибудь не отдавал?
— Отдашь, отдашь, даже и не думай, что отползёшь, — с заметной угрозой говорит Иосиф и уходит, оставляя товарищей.
А Свиньин тут и интересуется:
— Мне даже это интересно стало: а есть ли в Кобринском одно хоть заведенье, где нет желающих… слегка вас отмутузить?
— Ой, да не берите вы в голову, — отмахивается Левитан с пренебрежением, а сам оглядывает почти битком набитый посетителями зал, — подумаешь, одиннадцать агор, ничего, переживут… — И продолжает обрадовавшись: — О, вон столик освобождается. Пойдёмте… Быстрее, господин убийца, быстрее, а то займут.
Они уселись за один стол, который потная женщина наскоро вытирала грязной, влажной тряпкой. Она собрала посуду
