надели наручники. Он не сопротивлялся — бесполезно. Только спросил:
— А Кошкин? Лангемак? Костиков? Они тоже под подозрением?
— Они дали показания против вас, равнодушно ответил Сазонов. Признались, что вы принуждали их к нарушениям техники безопасности. Но мы учли их сотрудничество, так что они отделаются выговором.
Максим закрыл глаза. Значит, Ежов запугал и их. Или подкупил. Или пообещал сохранить жизнь в обмен на ложные показания. Он не знал, что было страшнее то, что его предали, или то, что он не может их за это винить. В мире, где Ежов решает, кто жив, а кто мёртв, люди соглашаются на всё.
Его вывели из кабинета. В коридоре стояли рабочие, инженеры, сотрудники. Они смотрели на него кто с ужасом, кто с жалостью, кто со злорадством. «Враг народа» — это звание прилипало мгновенно, как клеймо. Максим не опускал головы. Он шёл с прямой спиной, глядя вперёд, на свет в конце коридора или в конце жизни, кто знает.
Всю ночь его допрашивали. Без жестокости, но с психологическим давлением. Сазонов ходил вокруг, задавал одни и те же вопросы, ждал, когда он ошибётся, когда противоречия вылезут наружу. Максим молчал. Он требовал адвоката, требовал встречи с Петровым, требовал позвонить Сталину. Ему отказывали.
— Товарищ Сталин уже знает о ваших преступлениях, сказал Сазонов под утро. И он не заступится. Вы предали страну. Вы продали чертежи немцам. Вы убили своих же товарищей, чтобы замести следы.
— Это ложь, устало ответил Максим.
— Докажите. А пока подпишите признание. Будет легче.
Максим не подписал. Он сидел в камере, на голом бетонном полу, и ждал. Ждал чуда. Ждал, что Наталья узнает и не поверит. Ждал, что Кошкин одумается и расскажет правду. Ждал, что Сталин вспомнит о нём.
Чудо случилось на третьи сутки.
В камеру вошёл человек в форме высшего офицера НКВД, молча отпер наручники и сказал:
— Выходите. Вас ждут.
Максима провели в кабинет, где уже сидел сам Ежов, с газетой в руках, с холодной улыбкой на лице. Рядом с ним стоял телефон с трубкой на столе.
— Егоров, сказал Ежов, не поднимая глаз. Товарищ Сталин хочет с вами поговорить.
Трубка была тяжелой, черной, как сама смерть. Максим взял её, прижал к уху.
— Слушаю.
Голос Сталина был ровным, без эмоций:
— Товарищ Егоров. Я Вам верю, что вы не виновны.Ежов хочет вашего расстрела. Я против. Но и отпустить вас просто так нельзя — это создаст опасный прецедент.
— Что вы предлагаете, товарищ Сталин? — спросил Максим, сдерживая дрожь.
— Байкало-Амурский ИТЛ (БАМлаг). На 15 лет. Без права переписки. Если выживете — вернётесь. Если нет… значит, такова судьба. Вы согласны? Или расстрел.
Максим закрыл глаза. БАМ. ГУЛАГ. Смерть от холода, голода, непосильного труда. Строить железную дорогу практически в ручную.
Максим начал вспоминать.
Местоположение: Амурская область
Годы существования: 1932–1938
Максимальная численность заключенных: 200 тыс. чел.
Даже на фоне других строек ГУЛАГа Байкало-Амурская магистраль (БАМ) была проектом циклопическим: предполагалось строительство 4000 километров железнодорожных путей от Тайшета (Сибирь) до Советской Гавани (Дальний Восток). Заключенных на строительство БАМ свозили со всего СССР.
«Там как нигде проводился железный закон: „Кто не работает, тот не ест“. Когда строительство не укладывалось в сроки, администрация лагеря немедленно увеличивала рабочий день. Работали по шестнадцать, а то и восемнадцать часов». Но из-за низкой эффективности рабского, по сути, труда в тяжелейших условиях, БАМ так и не была построена до войны, после чего проект отложили до 1980-х — достраивали ее уже не зэки.
Но вместо расстрела — шанс. Мизерный, но шанс.
— Согласен, — сказал он.
— Вы поедете завтра утром. Не пытайтесь бежать. Ваша семья будет под охраной. Если выживете — увидите их. Если нет… я позабочусь, чтобы им ничего не угрожало.
Связь прервалась. Ежов усмехнулся, взял газету, продолжил чтение.
— Обыграли вы меня, товарищ Егоров, процедил он. Но лагерь это не курорт. Через 15 лет вас привезут в цинковом гробу. Уж я прослежу.
Максим не ответил. Он вышел из кабинета, не попрощавшись.
На выходе его ждал конвой — двое солдат с винтовками, грузовик с решётками на окнах. Ему не дали попрощаться с Натальей, не дали увидеть Ванятку, не дали даже сменной одежды. В чём был, в том и повезли, в рабочей телогрейке, в грязных штанах, в разбитых ботинках.
Несколько месяцев Максима продержали в какой-то камере. Затем произошло следующее…
Глава 8
БАМлаг. Начало
Поезд с трудом тащился на восток третьи сутки, а казалось целую вечность. Максим сидел в углу теплушки, прижавшись спиной к промёрзшим доскам, и смотрел на мелькающие за щелями стволы. Тайга сменилась редколесьем, редколесье бескрайними непроходимыми болотами, болота сменялись снова тайгой. Земля снова уходила из-под ног, как тогда, в первый день 1935-го, когда Максим очнулся в сеновале у Дорофеича. Только теперь не было старика, не было горячей похлёбки, которую невозможно было есть, не было надежды, что завтра всё наладится. Был только холод, грязь и едкий запах страха, который пропитал вагон насквозь, смешавшись с вонью мочи, дерьма, прелой протухшей соломы и давно не мытых тел.
Людей набито под завязку, сто душ, а то и больше. Политические, уголовники, неугодные, по доносу и случайные, такие же, как он, оглушённые несправедливым приговором. Сидели молча, плотно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь хоть каплю тепла. Говорить было не о чем и не с кем. Каждый ушёл в себя, в свою беду, в своё неверие. Кто-то молился, шевеля губами. Кто-то тихонько плакал в уголке, пряча лицо в воротник. Кто-то просто смотрел в одну точку, и взгляд его был пуст, как зимнее небо. Только уголовники перекидывались в самодельные карты.
Охрана — двое в замызганных тулупах с винтовками, сменялась на станциях, но равнодушие не исчезало. Конвоиры смотрели на заключённых как на скот, которого везут на убой. Иногда, для острастки, кто-то из них кричал: «Молчать, сволочи!» — и тогда вагон затихал, замирал, и слышалось только пыхтение паровоза да перестук колёс.
Кормили раз в сутки — баландой, которую разливали из ржавых вёдер прямо в грязные кружки. В мутной жиже плавали ошмётки чего-то несъедобного, то ли гнилой картошки, то ли брюквы, то ли еще чего-то пропавшего, что жалко выкидывать. Хлеб выдавали по крошечному кусочку, чёрный, липкий, наполовину с мякиной. Максим заставлял себя глотать, не жуя, запивая кипятком из бака. В прошлой жизни он знал: голодный человек
